Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

berlin

Ольга Любимова // «LiveJournal», 24 марта 2005 года

Ольга Любимова

kropalik (Министр культуры Российской Федерации с 21 января 2020 года)


Владимир Сорокин такой, какой он есть

Ездила на интервью к Сорокину... несмотря на сопли получила массу впечатлений. Отличная квартира с неубранной кроватью, все белое и ливретка Савва. Кстати, стало понятно, откуда берутся идеи у автора «голубого сала». Встанешь с утра, посмотришь на Савву, на то как он трясётся, писается, тявкает и сразу же рождается сюжет порно-сцены между Иосифом Сталиным и Никитой Хрущёвым. Тут я с автором абсолютно согласна — других ассоциаций эта ферстяная фигня не вызывает. Ещё одна смешная вещь о Сорокине. Он — заикается. Я бы не стала смеяться по этому поводу — я же сволочь... но он заикается ВСЕГДА ровно на том месте, где должно следовать хлесткое определение человека, которое ему не нравится. Например: «Про Михалкова я могу сказать только то, что он — ...» Дальше Сорокин хрипит и давится собственной остротой. Боюсь, что Бог меня накажет так же...
Chaos

Неспешно прочитал всего Сорокина и возник вопрос про Лёд

А как вы считаете - такая структура существует?

Поясню: вот есть например Сорос и "Единая Россия" - это ребята серьезные, но в то же время - в чем-то конченные. Ну, обычные хапуги, власть ради власти, "1984". Такие, с которыми срать рядом не сядешь.

А есть ли хорошие, "ледяные", "сердечные" структуры такого же рода?

Дело в том, что ледяная тема Сорокина - очень близка мне. И мне интересны какие-то реальные движения в эту сторону.
berlin

Юрий Сапрыкин (интервью) // «Тайга.инфо», 3 октября 2019 года

Юрий Сапрыкин


Юрий Сапрыкин: Если президент умрет, появится «квази-Путин», который всех временно устроит

Фильм о писателе Владимире Сорокине «Сорокин трип» вышел на экраны в сентябре 2019 года. Один из его авторов, создатель образовательного интернет-проекта «Полка» и бывший главред журнала «Афиша» Юрий Сапрыкин рассказал Тайге.инфо о том, стал ли Сорокин мейнстримом, кому выгодно бросать его книги в картонный унитаз, почему творчество Егора Летова вновь становится модным, зачем читать русскую классику, что будет, если сегодня умрет Владимир Путин, и сможет ли Юрий Дудь стать президентом.

— У вас есть давний, но очень точный текст о Янке Дягилевой на «Афише». Сейчас в Новосибирске решается судьба дома, в котором она жила. Одни хотят его снести, а другие намерены присвоить зданию статус культурного наследия и сделать внутри музей сибирского панка. Насколько вообще естественно для Янки, которая была максимально непубличной, даже песни свои намеренно не записывала, любое увековечивание памяти?

— Хотелось бы понять, каков масштаб личности у тех, кто этим вопросом задается. Судя по всему, у этих людей все в порядке с самооценкой, и им кажется, что Янка до их масштабов как-то немножко не дотягивает. Да что говорить: Янка — это совершенно особенное явление, звезда, поэт от бога. В культуре фигур такой трагической остроты бывает мало. Если бы это зависело от меня, дом бы я безусловно сохранил, как-то подлатал, подправил и ничего бы в нем делать не стал бы. Даже бы, наверное, и доски [памятной] не вешал — просто пустой дом Дягилевой был бы идеальным, молчаливым памятником. Сами ее тексты, песни, они противоречат идеи какого-то обустройства, попыткам как-то улучшить бытовые условия, поудобнее разместиться в этой жизни, продавать билеты, что-то демонстрировать. Это все не из ее вселенной. Но дом хочется сохранить. Пусть он просто будет.

— Мне кажется, что интерес к Янке растет, и это не только из-за резонанса с домом. То же самое касается и ее друга Егора Летова. Как так произошло, что при жизни их преимущественно считали немытыми панками, а сейчас слушать «Гражданскую оборону», наоборот, признак прогрессивности? Я это замечаю даже по своему студенческому окружению.

— И я про свои студенческие годы так могу сказать: в начале 90-х слушать «ГрОб» было крайне прогрессивно; приятно, что есть какие-то неизменные вещи. Отношение к ним, как к маргиналам и экстремистам, было свойственно в основном культурным и медийным элитам и среднему классу. Людям, которые задают ту самую иерархию стандартов. И ровно в этой же среде случилась стремительная, хотя и не стопроцентная переоценка фигуры Летова, когда уже после его смерти вдруг возникло представление, насколько это значимая фигура в российской культуре в целом. Янка, Летов перестали восприниматься, как какая-то ересь.

Наверное, с точки зрения условного Мединского, Летов по-прежнему воспринимается, как похабный матершинник. Тем не менее, сейчас мы часто можем услышать, как песни «Гражданской обороны» звучат в каком-нибудь новом российском фильме или сериале, и это почти что золотой стандарт. Это почти как дополнительная инъекция подлинности для этого кино.

— А когда и почему случилось это принятие?

— Это все происходит постепенно. Отчасти потому, что просто проходит время, и люди, которые слушали Летова в молодости, становятся взрослее, их вкусы начинают существенно влиять на все вокруг. Как говорил в подкасте «Медузы» Борис Куприянов, мертвый Летов очень удобен для канонизации, потому что не может ни с кем поссориться, никого проклясть, не может еще раз поменять свои позиции и ускользнуть от захвата в бронзу и мрамор, как неоднократно делал при жизни. А сейчас да, пожалуйста, можно его возвеличивать, ставить памятники, пытаться приспособить на свои знамена. Это искушение для многих и многих.

— Писателя Владимира Сорокина, героя вашего с Антоном Желновым недавно вышедшего фильма «Сорокин трип», еще в начале нулевых тоже считали маргиналом и врагом России. Разъяренные бабушки, собравшись у Большого театра, бросали его книжки в картонный унитаз. А какую нишу в российской культуре он занимает сегодня?

— Никто его маргиналом в 2000-х не считал. Бабушки у Большого — это совершенно искусственная политтехнологическая акция наподобие той, что вы могли наблюдать вокруг новосибирского оперного и спектакля «Тангейзер». Не было никакого общественного возмущения ни по поводу Сорокина тогда, ни по поводу «Тангейзера» сейчас — были просто люди, которые в своих карьерных целях пытались представить дело с выгодной им стороны. Наверное, точно также лет через 20 кто-то скажет: что за странное время было в России в 2010-е годы, безобидный спектакль Тимофея Кулябина считался всеми чудовищным кощунством. Нет, не считался. И Сорокин в 2000-х не считался маргиналом. Более того, признание его, как какой-то безусловно значимой литературной величины произошло уже в 1990-е, когда издательство Ad Marginem выпустило собрание его сочинений в двух томах.

Выход книжек такого масштаба эту канонизацию практически уже завершил. С тех пор это писатель номер один или, как минимум, писатель в первой тройке (если уж нужно выстраивать какие-то иерархии). Это такая неподвижная звезда, на которую приходится ориентироваться, даже если ничего нового она не издает.

— Тогда стал ли Сорокин мейнстримом?

Collapse )

беседовал Олег Циплаков
berlin

Владимир Сорокин (интервью) // "Welt+", 29. Januar 2019

via ИНОСМИ.ru

Владимир Сорокин


Россия сто лет плетется в хвосте Европы

В беседе с немецкой «Вельт» писатель Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним СССР: застой и усталость. У Сорокина есть квартира в Берлине, но и Россию он покинуть не может, так что живет между двумя странами. Из-за бесчеловечности Советского Союза Россия отстала от Европы, сокрушается писатель. Но, несмотря на критику, он подчеркивает, что никто его не притесняет.

Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним Советским Союзом: застой, усталость, истерический страх перед оппозицией. В беседе он объясняет, почему писатель не имеет права бояться, и как функционирует литературный шаманизм.

В последнем романе Владимира Сорокина «Манарага» работающий нелегально высококлассный повар рассказывает о своих тайных занятиях: по желанию состоятельных клиентов он использует редкие первые издания классиков литературы в качестве топлива во время шикарно обставленных кулинарных ритуалов. «Book'n'Grill» — типично сорокинская идея в духе русской фантастики от Гоголя до Булгакова.

Это типично для родившегося в 1955 году автора: никогда не ясно, говорит ли он о своей антиутопии серьезно или насмехается над людьми, ждущими апокалипсиса. То, что он часто смеется, указывает скорее на последнее. Хотя Сорокин большую часть времени живет в Шарлоттенбурге (район в Берлине — прим. перев.), для нашего разговора в Берлинском доме литераторов он попросил пригласить переводчицу.

Вопросы он понимает без проблем, отвечает на них медленно и продуманно. В особо важных местах он уточняет перевод или вставляет в речь немецкие выражения, например, говоря о еде. В самом конце, уже собираясь позировать для фотографии на улице, он говорит мне кое-что по-немецки, пару утешительных слов на прощанье: «Мы будем продолжать читать и продолжать писать».

— У вас есть квартира в Шарлоттенбурге. Как протекает ваша жизнь между Берлином и Москвой?

— Я живу в двух странах: в стране порядка и в стране беспорядка. Летом и зимой я в Москве, весной и осенью — в Берлине. Я как бы между двумя полюсами магнита, причем точно не могу сказать, какой из полюсов положительный, а какой отрицательный. Это дает мне энергию, необходимую для литературного процесса.

— Почему летом и зимой вы в Москве?

— Я же русский, и если зимой нет снега, то я впадаю в депрессию. В феврале я снова туда поеду. А летом в Берлине мне слишком жарко, и кроме того, слишком много туристов.

— Политическая ситуация играет в таком образе жизни какую-то роль?

— Это просто моя личная форма существования, она не имеет никакого отношения к политике, в России мне пока дают спокойно жить.

— Какой вам видится сегодняшняя ситуация в России? Вы верите еще в возможность преодоления путинского режима?

— В России сегодня застой, страна застряла, как автомобиль в болоте: колеса крутятся, грязь летит во все стороны. Как долго это продлится, не знает никто. Россия — непредсказуемая страна. Общая атмосфера напоминает немного 1983-84 годы — тяжелая экономическая ситуация, все устали от правителей. Тогда тоже никто не знал, что через два-три года произойдут радикальные перемены.

— В эпоху застоя, например, при Хонеккере в ГДР, существовало оппозиционное движение. Сегодня же создается впечатление, что оппозиция в России все время уменьшается.

— Власть предержащие делают все, чтобы запугать противников. Они страдают от своеобразной паранойи, от истерического страха перед любой оппозицией. В то же время постоянно усиливается усталость населения. Причины прежде всего экономические. Это как химический процесс. Если смесь становится слишком насыщенной, то там выпадают кристаллы протеста.

— Как вы думаете, Запад правильно поступает, например, вводя санкции из-за войны на Украине?

— Сегодняшняя ситуация напоминает ту, которая была в начале 80-х годов после введения советских войск в Афганистан. Отношения с Западом очень плохие, Путин и его люди оказались в ситуации, которую в шахматах называют цугцвангом: их позиция плохая, и каждый дальнейший ход сделает ее еще хуже. Западу понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять, что это за власть. Но сейчас он это понял.

— Вы только что сказали, что вас самого оставили в покое. Какова ваша роль в русской общественной жизни?

— Пока мне не мешают ни жить, ни работать, но, конечно, случиться может всякое. Еще в советское время, в конфронтации с КГБ, я понял, что у писателя есть только две возможности: или ты пишешь, или ты боишься. Если боишься, то писать не надо. Если же ты пишешь, то нельзя бояться. Tertium non datur — третьего не дано.

— В нулевые годы вас воспринимали как ярого критика путинизма, а ваши сатирические произведения, такие как «Голубое сало» или «День опричника», бросали вызов общественности да и органам юстиции в России. Сегодня же с Путина берут пример по всему миру — от Эрдогана и Трампа до Латинской Америки. Может быть, сегодня ваши произведения стали еще актуальнее?

— Я не публицист и не социолог, я пишу фантастику. В конечном итоге меня больше интересует метафизика, чем политика.

— Трамп и трампизм вас не могут привлечь как литературный материал?

— В принципе все это симптомы начала XXI века. Путин использует ностальгию по советской эпохе, Трамп изображает из себя чисто внешне образец крепкого белого парня, идеал 50-60-х годов, золотого века Америки. Путин презентует населению старые мифы в новой упаковке. Трамп и Путин очень похожи, потому что оба играют на темных сторонах коллективного сознания и таким образом манипулируют им.

— Один из лейтмотивов вашего творчества — конфронтация традиционного и гиперсовременного. Действие «Манараги» происходит в недалеком будущем, в котором печатное слово неожиданно обрело большую ценность: книги служат топливом для декадентского кулинарного тренда «Book'n'Grill». Кроме того, редкие оригинальные издания с помощью «молекулярной техники» становятся массовым товаром, воспроизводимым в любом количестве.

— Действительно, в «Манараге» речь идет о будущем печатной книги, о вопросе, в какой форме книги могут продолжить существование. Я считаю, что имею моральное право написать подобный роман, потому что в нулевые годы мои книги действительно сжигали на площадях, и делали это члены пропутинской молодежной организации «Наши».

— В мире «Манараги» книги утратили свою первоначальную функцию, потому что люди через трансплантаты в мозгу обладают всеми знаниями, накопленными в мире. Если сегодня мы посмотрим на наши смартфоны, то эта фантазия недалека от действительности. Люди вновь разучатся читать?

— Чтение сохранится, но мы входим в эпоху тотальной визуализации. Бумага больше не понадобится. Книги сохранятся, возможно, как дорогой фетиш для любителей старины. Но не исключено, что это только моя личная утопическая версия.

— Еда играет у вас большую роль, при том не только в новом произведении. Рассказчик — высококлассный повар, чье мастерство жарки на пламени горящих книг описывается очень точно, буквально поминутно. Вы сами умеете готовить?

— Да, и очень люблю это делать. Приготовление и подача блюд на стол — нечто очень важное, столь же важное, как эротика. Это занятие завораживает и вдохновляет. Я люблю готовить русские и китайские блюда. Но немецкую голубую форель тоже смогу сделать.

— Дигитализация и клонирование — среди ваших больших тем, в том числе и в эстетическом смысле как имитация голосов и способов повествования. Ваши произведения — постоянный диалог с классиками русской литературы, например, в виде пародий на Чехова или Набокова в «Голубом сале» или «Метели», в которой деревенский роман XIX века вдруг превращается в фантастику. И в «Манараге» есть гротескная история в духе Толстого. Что для вас важнее — низвержение памятников или почтительное отношение к ним?

— Это некая смесь. Новый способ прочтения классики, которой рано или поздно грозит стать музеем. И вот там они будут стоять, эти памятники, покрытые пылью. Я пытаюсь пробудить их к жизни. Это очень индивидуальный процесс, который трудно описать. Я на несколько дней сливаюсь, скажем, с Достоевским, живу его жизнью. Для меня это не пародия, которая должна смешить, моя цель гораздо глубже. Я слишком люблю классиков, чтобы выставлять их на посмешище.

— Вы не считаете это чем-то вроде одержимости? Похожей, например, на состояние, когда в шамана или экстрасенса вселяется дух умершего и начинает через него говорить?

— Да, точно. Это мой личный шаманизм. Я практикую его уже очень давно.

— А такое происходит только с русскими писателями? Вы не смогли бы стать одержимым Прустом или Джойсом?

— Это можно делать только на своем родном языке, даже несмотря на то, что в «Манараге» есть многостраничный пассаж некого «Нео-Заратустры»…

— …на котором жарится кусок мяса сверхчеловека.

— Точно. Существует очень хороший перевод Ницше на русский, который я читал. Прекрасный язык.

— Вы считаете себя оптимистом?

— Я пессимистический оптимист. Можно строить бесконечные фантазии о будущем развитии, но точно предсказать его нельзя. Я думаю, что Европа обладает прочным фундаментом в виде христианской этики, которая вырабатывалась в течение многих столетий. Этот прочный фундамент так просто не разрушить. Под «христианской этикой» я понимаю взаимоотношения между людьми, и тут больших изменений не произошло, в отличие от экономики. Россия же уже сто лет плетется у Европы в хвосте. В XX веке в России была предпринята попытка разрушить человеческое начало, сострадание, религию. Из человека хотели сделать машину. И хотя это полностью сделать не удалось, но отставание от остальной Европы составляет приблизительно сто лет.

— Каких современных авторов вы цените? Вы читаете, например, Мишеля Уэльбека (Michel Houellebecq)?

— Да, конечно. Но я не наблюдаю большого количества выдающихся новых авторов, скорее в этом отношении сейчас застой. Есть писатели, которые меня интересуют: например, Кристиан Крахт (Christian Kracht), Брет Истон Эллис (Bret Easton Ellis) и Джонатан Литтелл (Jonathan Littell). «Гламорама» Эллиса великолепна. Что касается литературы, то тут я наркоман, предпочитающий тяжелые наркотики, такие как Кафка или Набоков, а таких авторов сейчас как раз и нет. Ну а если пока нет новых звезд, то надо радоваться свету, еще льющемуся на нас со звезд старых.

Беседовал Рихард Кэммерлингс
berlin

Александр Генис // «Радио Свобода», 20 сентября 2018 года

Владимир Сорокин


«Белый квадрат»: театр жестокости Владимира Сорокина

Новые рассказы, собранные в книгу «Белый квадрат», возвращают читателей к прежней поэтике Сорокина. После космополитической утопии «Теллурия» и международной фантазии «Манарага» автор вернулся к сугубо отечественному и бескомпромиссно актуальному материалу. Чтобы подчеркнуть последнее обстоятельство, он щедро делится посвящениями. Так опус «Белый квадрат», давший название всему сборнику, посвящен Кириллу Серебренникову. О том, как пристально Сорокин следит за российскими событиями, свидетельствует галерея отчетливо узнаваемых и очень смешных персонажей. Но сатирой это никак не назовешь. Сорокин, как всегда, исследует русскую метафизику с ее шизофренической семиотикой и стилистической агрессией.

В его рассказах читателя ждет знакомый конфликт гладкого, ничьего, нейтрального стиля с шокирующими обрывами в грубый натурализм. Рассказ «День чекиста» начинается с обличительного диалога, в котором двое чекистов, выпивая и закусывая, пародируют взаимный допрос. Но после этой странной экспозиции текст переходит в другую — исповедальную — стадию. Герой становится свидетелем сексуальной инициации, грубого насилия и бесстыдного шантажа. Так власть преподает урок безвластия своим жертвам, воспитывая преемника.

Секс и насилие у Сорокина — знак подлинности, разрывающей риторическую завесу коммуникации. В духе Антонена Арто он устраивает «театр жестокости». Каждая жуткая сцена, которыми так известен Сорокин, проникает под кожу, сквозь защитный покров привычки и вымысла. Наглядно этот прием демонстрирует рассказ «В поле». В нем описывается зрелище на Интернете, где инсценируют истязание актера, загримированного под Мейерхольда:

— Признавайся, гадина! — заревел Родос и стал размашисто и показательно наносить удары поролоновой палкой по спине с кровоподтеками.

— Я старый, больной челове-е-е-ек!! — завопил Мейерхольд с такой силой, что кудряшки на его голове затряслись.

Толпа возбужденно зашумела, сотни смартфонов, планшетов и фотокамер поднялись над ней.


Но самое интересное у Сорокина происходит внутри текста в тот не сразу заметный момент, когда в осмысленную, но дежурную, словно списанную из других книг речь вторгаются лексические уродцы.

Нет, ребята, я не смаю, не сваю… — пьяновато простонала Поля. — Я борела, брушала… меня давно так ничего не восляло! Это круче товартра, урартра. Вы такие… ну… вощные!

— Вощные! А? — Мейерхольд шлепнул Родоса по пухлому плечу.

— Вощные! Хрощные! — быстро моргал захмелевший розовый Род.


Съезжая с уже накатанной колеи, рассказ буксует, семантика расползается и течет, возвращаясь в бессвязную лингвистическую протоплазму. Такая виртуозная нарратическая стратегия, знакомая по прошлым образцам, приводит к тому, что сюжет и язык вступают в губительное для первого и роковое для второго противоречие. Под грузом ужаса текст вырождается в глоссолалию, рассказ — в абсурд.

Совершенно иначе построена центральная вещь сборника — “Фиолетовые лебеди”. Этот блестящий рассказ продолжает ту более реалистическую, чем концептуалистскую линию в творчестве Сорокина, которая началась в его прославленном «Дне опричника» и сделала его, как он сам и признал, политическим писателем.

Исходная посылка проста, остроумна, своевременна: весь уран российских ракет превратился в рафинад. Боевые головки, каламбурит автор, стали сахарными. Повествование открывает пространная сцена, представляющая длинную череду комических фигур, среди которых легко узнать седоусого Никиту Михалкова и юродствующего Александра Проханова. Все они пришли к святому старцу Панкратию, который с такой регулярностью (18 раз) превращал воду в лампадное масло, что «монастырь стал им приторговывать». От старца ждут чуда — только он может вернуть стране ее ядерный щит, без которого она теряет единственную духовную скрепу и смысл своего существования. Об этом — пронзительный монолог просителя:

— Вы знаете, где мы все живем, в какой стране, в каком государстве. Здесь все — как бы. Как бы покой, как бы воля, как бы закон, как бы порядок, как бы царь, как бы бояре, как бы холопья, как бы дворяне, как бы церковь, как бы детский сад, как бы школа, как бы парламент, как бы суд, как бы больница, как бы мясо, как бы самолет, как бы водка, как бы бизнес, как бы машина, как бы завод, как бы дороги, как бы кладбища, как бы пенсия, как бы сыр, как бы мир, как бы война, как бы мать родна.

Затворник перестал хлебать чай.

Саша продолжал, с горечью и дрожью в голосе:

— Настоящее у нас — только вот эта боеголовка.


В ответ на мольбу старец усыпляет страну и власть, чтобы, как он говорит, «сны повышли». Другими словами, всеведущий и всемогущий Панкратий устраивает России передышку, погружая ее в мирный покой и сладкий — с тем самым рафинадом — сон.

На этом месте автор будит рассказчика, которому привиделся этот геополитический кошмар. Но в финале рассказа — уже наяву — мы видим тех же диковинных птиц, что были знамением беды во сне: фиолетовых лебедей.

Все двадцать два лебедя, спящих на воде, стали просыпаться, встряхиваться... Под фиолетовыми, играющими на солнце крыльями раскинулось море с одинокой белой двухмачтовой яхтой и зеленовато-синей Итакой вдалеке... Сделав еще один небольшой круг, клин развернулся и взял курс на север.

Илиада кончилась, и 22 (каббалистическое число) фиолетовых (сакральный цвет) лебедя, покинув Итаку, отправились в Россию с благой вестью: «Троянская война окончена. Кто победил — не помню».

Новый сборник Сорокина подтверждает его высокий статус писателя-антенны, автора-диагноста, прозаика-терапевта. Он остро чувствует подспудные сдвиги в социальной психологии и выводит симптомы невроза на поверхность.

— Назвать болезнь, — считают аналитики, — значит приступить к ее излечению.
berlin

Борис Соколов // "День", 5 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Черные журавли над Москвой

Книга Владимира Сорокина «Белый квадрат», только что вышедшая в московском издательстве Corpus, формально представляет собой сборник рассказов.

Но фактически она является целостным подразделением, объединенным общей мотивной структурой, как ранее «Пир» и «Сахарный Кремль». Объединяет рассказы сборника мотивы, связанные с авангардной живописью. Название книги — очевидное противопоставление «Черному квадрату» Малевича. А «Белому квадрату», в свою очередь, противостоит «Красная пирамида», точнее «пирамида красного рева». Здесь видится пародия извечное противостояние красных и белых в российской истории. «Пирамида красного рева» имеет своим основанием всю Красную площадь, но увидеть ее можно только в измененном состоянии сознания, в другой реальности. Она заражает людей красным ревом, чтобы нарушить внутренний строй человека, чтобы «человек перестал быть человеком». Коммунизм же — «это не светлое будущее, а красный рев сегодняшнего дня».

А вот как видится красная пирамида герою перед самой смертью: «Пирамида вибрировала, испуская красный рев. Он исходил из нее волнами, затопляя все вокруг, как цунами, уходя далеко за горизонт, во все стороны света. Люди были затоплены красным ревом. Они барахтались в нем. Идущие, едущие, стоящие, сидящие, спящие, мужчины, старики, женщины, дети. Красный рев накрывал их всех. Он яростно бил бил красной волной в каждого человека». Россияне оказываются отравлены красным ревом на века.

В рассказе «Ржавая девушка», используя идею Железного Дровосека из сказки Фрэнка Баума, Сорокин пародийно иллюстрируют ту мысль, что нынешние мигранты из стран Ближнего Востока и Африки дадут своеобразную «смазку» европейцам, особенно представителям беднейших слоев населения. В «Белом квадрате», посвященном режиссеру Кириллу Серебренникову, Сорокин, в привычной для себя абсурдистской манере, показывает, как все в России, включая искусство, историю и политику, превращается в банальное телешоу и не выходит за пределы столичной тусовки (сразу вспоминается опереточная оппозиционность Ксюши Собчак), не желающей иметь ничего общего с «нищебродами» из остальной России, не живущими, а выживающими. Шкура же популярного ведущего, которую содрали гости из-за передоза, годится разве только на то, чтобы, вместо бараньей кишки, делать понаваристее щи для российских бедняков, торгующих у храма фальшивым медом. А завершается шоу все на той же Красной площади, где «на Мавзолее Ленина стоят зооморфы в светлых летних костюмах с головами крокодилов, гиен и носорогов», принимающие парад зэков с тачками, радостно поющими: «Этот день побе-е-е-еды!»

А в рассказе «Ноготь», посвященном эпатажному режиссеру Константину Богомолову, характерное для того обращение к теме телесного низа взрывает мирно протекающую вечеринку друзей и приводит к смертоубийственной драке всех против всех, в которой, как на Руси водится, до смерти убивают именно евреев (если перевести в пристойную форму известный в России лозунг). А русских уже грозятся свести к ногтю приезжие с Кавказа. Кстати сказать, действие у Сорокина, снабженное узнаваемыми деталями, развивается так, что порой читателю затруднительно определить, происходит ли оно в советской России или уже в постсоветской.

И еще у героев Сорокина растет черная башня страха — это уже в рассказе «Фиолетовые лебеди». Он начинается, как стихотворение в футуристической манере и фиксирует признаки грядущего пришествия сатаны, а затем переходит в традиционную сорокинскую прозу, в полилог «Очереди», чтобы завершиться повествованием в стиле русской классики, взрываемом фантастическими происшествиями. Вот как передаются апокалиптические слухи, навеянные известным полетом Путина с журавлями: «Сорок восемь черных журавлей. Поднялись. Вокруг Кремля три круга сделали... Оборотился журавлем. — Черные маги... — Гноем африканским обмазались. — Весь ближний круг. — Улетели, нах?! — И патриарх с ними. — А нам крылом памахалы... — На Якиманке зажарили на вертеле архиерея, натопили из него сала, налили свечей. И служат черную мессу... — Чечены с китайцами. Новый договор! Подписан. Русской кровью... — Недаром он тогда с журавлями летал...»

А летят президент, патриарх и ближний круг на свидание со всевидящим и чудотворным старцем Панкратием, который с помощью собственного дерьма постепенно замуровывает себя в своей келье (очень похоже на нынешнюю «блестящую изоляцию» России). Туда же, к келье старца на далеком юге, стекаются и вполне узнаваемые представители российской общественности. Вот как, например, представитель СРИ (Союза русских искусств), в карминовом сари и с медалью «За оборону Донбасса» возглашает основной принцип функционирования российской государственности: «Мы можем, мы должны обо всем говорить, а не шептаться по углам, как либеральная плесень, говорить ежедневно, еженощно, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, чтобы понять, в какой великой стране мы живем и как много мы можем вместе, как много у нас впереди, какой у нас прекрасный президент, какие замечательные воины, генералы, старцы и святые, отцы, матери, братья, жены, дети, мы все преодолеем, все решим, только если будем говорить, говорить и говорить!» А еще в российском государстве «все — как бы. Как бы покой, как бы воля, как бы закон, как бы порядок, как бы царь, как бы бояре, как бы холопья, как бы дворяне, как бы церковь, как бы детский сад, как бы школа, как бы парламент, как бы суд, как бы больница, как бы мясо, как бы самолет, как бы водка, как бы бизнес, как бы машина, как бы завод, как бы дороги, как бы кладбища, как бы пенсия, как бы сыр, как бы мир, как бы война, как бы мать родна».

А помощь старца, который, однако, никого из первых лиц государства не принимает, понадобилась в связи с совершенно неординарной ситуацией. Помните, как в булгаковской «Белой гвардии» Шполянский засахаривал гетманские броневики. А в «Фиолетовых лебедях» в сахарные головки превращают термоядерные боеголовки российских стратегических ракет с говорящим именем «Сатана» эти самые лебеди. Смертоносные боеголовки — единственное настоящее, что есть у России: «Если и это станет как бы, тогда здесь не будет вообще ничего. Будет большое пустое место». И единственное спасительное для России, что подсказывает старец единственному клерку, которого он принял, это сон. Россия привыкла впадать в спячку и так переживать все неприятности. И в рассказе не поймешь, где кончается сон и начинается явь.

Не обойдена в сборнике и чекистская тема. В рассказе «День чекиста» два ветерана органов, отмечая профессиональный праздник русской водкой и русской закуской, поочередно надевая на себя шинель госбезопасности (чем не гоголевская шинель!), вспоминают славные дела минувших дней, вроде расстрелов, арестов, фальсификаций следственных дел, голодомора, депортаций, пыток, которые переходят потом в чисто сорокинское — пить через соломинку кровь монархистов и жарить на постном масле мозги великих князей. При этом рассказчики рефреном повторяют: «И не стыдно тебе? — Нет». А затем в воспоминаниях всплывает подслушанная одним из собеседников сцена в пионерлагере, как в правление Андропова тесно связанный с КГБ старший пионервожатый с революционным именем Марат подвергает мучительному анальному сексу пионервожатую Сашу, только что окончившую девятый класс, и шантажом и угрозами заставляет ее, несмотря на боль, повторять: «Мне хорошо!» Очень похоже на современное отношение к России Путина и его друзей-чекистов.

Еще один рассказ на чекистскую тему, «В Поле», пародирует движение реконструкторов, некоторые участники которого во главе со Стрелковым-Гиркиным сыграли столь печальную роль в развязывании войны в Донбассе. У Сорокина артисты-реконструкторы представляют на Красной площади избиение следователем Родосом режиссера Мейерхольда, которому красочные синяки и кровоподтеки наносит простая русская девушка — визажистка Поля. При этом симпатии подавляющего большинства зрителей, с благословения властей, — на стороне палача Родоса, а не жертвы Мейерхольда. То меньшинство, которое сочувствует Мейерхольду, подвергается остракизму, избиениям и арестам. В финале, уже в гостинице, Родос и Мейерхольд одновременно совокупляются с пьяной Полей, что заставляет подумать о том, что к России одинаково относятся как те, кто играет роль палача, так и те, кто изображает жертву, если иметь в виду под последними «разрешенную» либеральную оппозицию и тусовку.

В заключительном рассказа сборника, «Платок», этот извечный символ российской женщины становится источником мучительного противоестественного наслаждения. Да, Россия Сорокина определенно подвержена мазохизму.
berlin

Андрей Колесников // "Коммерсантъ", 26 апреля 2018 года




Весь мир — театр, а люди в нем — шахтеры

25 апреля в Екатерининском зале Кремля президент России Владимир Путин наградил медалью Героя Труда пятерых соотечественников. Специальный корреспондент “Ъ” Андрей Колесников выяснил у одного из лауреатов, режиссера Марка Захарова, все ли из того, о чем он мечтал, теперь у него есть.

<...> — Сорок с лишним лет я руковожу театром «Ленком»,— рассказал Марк Захаров, которому устроили бешеную овацию с криками «браво!» вторые-третьи ряды в Екатерининском зале: актеров из театра можно было приглашать почти неограниченно.— И за 40 лет у нас не было никаких чрезвычайных происшествий! Мы жили дружно, весело, интенсивно и временами талантливо…

Было полное впечатление, что театр закрывается.

— Очень бы хотел,— продолжал Марк Захаров,— поблагодарить тех людей, которых не видно, которые за кулисами…

Я подумал, опять достанется Владимиру Путину и, может быть, Алексею Дюмину.

— Это художественная… машинная такая компания, которая нигде не обучается… Она обучается сама по себе, и они становятся выдающимися художниками по свету, по звуку, по электронике,— добавил Марк Захаров.— Это самое дорогое и прекрасное, что есть в нашем коллективе.

<...>

Буквально через минуту, когда разнесли бокалы с шампанским, я уже слышал, как Марк Захаров отчего-то оправдывался перед Владимиром Путиным:

— Неправильно меня поняли!.. Я не это имел в виду… Не чрезвычайные происшествия… А турбулентность!..

Владимир Путин, по-моему, и сейчас не понимал, но, рассеянно улыбаясь, соглашался.

Потом он отошел к другим лауреатам, а Марк Захаров подошел к Герою Труда Галине Волчек:

— А помнишь, как мы поступали в театральный?..

Они, не обращая ни на кого внимания в этой толчее, теперь вспоминали, как хотели поступить в одно училище на один курс.

— И рекомендовали нас,— говорила Галина Волчек,— и разные люди, и сами мы старались… И Завадский, между прочим, сказал, что взял бы нас обоих…

— Да…— мечтательно вздыхал Марк Захаров.— Слава богу, что отвлекся…

Я спросил Марка Захарова:

— Скажите, сегодняшняя награда… Это было все, чего вам еще недостает в жизни? Или есть еще что-то?

Он, по-моему, честно задумался.

— Нет,— наконец ответил он.— Не все. Еще здоровья не хватает. А наград даже слишком много.

То есть за время этого ответа мне не удалось подобраться к нему хоть чуть-чуть ближе.

К Марку Захарову и Галине Волчек подошел мэр Москвы Сергей Собянин, и Галина Волчек стала спрашивать его что-то про театр на Чистых прудах, реконструкция которого заканчивается, и мэр попросил ее, чтобы она приберегла контрамарку на открытие, потому что он все равно придет, даже если к назначенному сроку не успеют достроить. Он же понимал, что только поэтому и успеют.

Марк Захаров долго слушал, стоя рядом, прежде чем произнести, обратившись к Сергею Собянину и даже потупив глаза:

— Сергей Семенович, когда все будет сделано в Москве, совсем все, то плиточку у нас перед театром надо бы укрепить… <...>
berlin

Факультет политологии МГУ > Занятие 3: Владимир Сорокин




Факультет политологии МГУ

Межфакультетный курс: "Политические сюжеты в современной российской литературе"

Занятие 3: Владимир Сорокин (27.09.2017)

лекторы: проф. Кузнецов Игорь Иванович, н.с. Телин Кирилл Олегович
berlin

про памятник...




фрагмент лекции Дмитрия Быкова «РУССКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА 1917 ГОДА» // РГГУ, 22 сентября 2017 года:

<...> «А до чего вы довели страну, когда вам её дали в [20]14-м году? Когда вам дали всё — и телевидение, и экономику, и Глазьев лично звонил — распоряжался — куда и как вводить какие войска, и вся пропаганда была в ваших руках, и все телешоу, и все издания, и в ваших руках была политика вся, и у вас были свои хунвейбинчики, вас никто ни в чём не ограничивал,— что вы сделали? (хочется добавить) …суки». Вот теперь русский консерватизм не поднимет головы ещё лет 500, если к тому времени какой-либо консерватизм ещё будет существовать. Им устроили прекрасный рецидив. За это Путину в романе «Теллурия» поставлен памятник. Прочтите роман «Теллурия», он хороший. Там смешной шарж на меня. Ну и замечательно про этот памятник. Владимир Сорокин вообще прекрасный пародист. Александр Иванов нашего времени. Ему только не говорите. Он почему-то обижается на это. [смех в аудитории] <...>


фрагмент полуночной беседы-дискуссии Дмитрия Быкова «РОССИЯ: ОБРАЗЫ БУДУЩЕГО» // Новосибирский Открытый Университет, лофт-парк «Подземка», 17 сентября 2017 года:

<...> Мне представляется, что на самом деле никакая победа фашизма России сейчас не светит и не грозит. В некотором смысле величайшей исторической заслугой Владимира Путина, за которую Сорокин даже в «Теллурии» ему памятник поставил, будет то, что в некотором смысле он устроил стране преждевременные роды. Тот люфт консерватизма (а на самом деле репрессий, пыток, казней, которых все мы боялись) он уже состоялся, но состоялся преждевременно, прежде чем успел дозреть. Российским консерваторам, на самом деле архаистам, сказали: «Делайте что хотите». После Крыма всей сволочи (под сволочью я понимаю пушкинское значение, или катенинское) была дана отмашка: делайте что хотите. И вот сейчас мы можем их спросить: «Ну и что? И что у вас получилось? Вы предлагаете только запрещать одно и расстреливать за другое. Когда вы все запретите, что уже почти случилось, и всех расстреляете, что в общем недолго (потому что всех, кого надо расстрелять, уже заткнули и вывели из политического поля). Что вы будете делать потом? В чем ваш проект?» <...>
berlin

Кирилл Черноуцан и Яна Кузнецова // «Птюч», №11, ноябрь 2002 года




Атака клонов

Кто стоит за «делом» Сорокина

В конце июня у здания Большого театра активисты движения «Идущие Вместе» (далее «ИВ») устроили акцию. Движение издало сборник цитат из произведений Сорокина. Было разорвано несколько книг, на обложке которых было написано Сорокин «Избранное». В середине июля движение подало в суд на Сорокина, обвинив его в распространении порнографии. Сорокин и «Ad Marginem» подали ответный иск, обвинив «ИВ» в нарушении авторских прав Сорокина, и проиграли. События знаковые. Или не знаковые. Мы попытались разобраться: что или кто за этим стоит. Текст построен в виде цитат, потому что цитирование — это, пожалуй, единственное, что объединяет Сорокина с «ИВ». Первый пользуется им как литературным приемом, вторые в своей общественно-политической и уголовно-процессуальной деятельности.

• Пять звездочек получила версия «персонажи Сорокина».

Профессия писатель — опасная. В своем произведении он создает «другую» реальность, которая может стать «этой» реальностью. Очень неприятной реальностью. Персонаж не обязательно любит автора, логичнее предположить, что ненавидит, особенно если персонаж некрасив. Горбуны — самые отъявленные безбожники. Сорокин много экспериментировал с литературой соцреализма. И мог быть атакован своими персонажами.

[Птюч:]
— Владимир, каковы ваши соображения — кто за этим стоит?

[Владимир Сорокин:]
— Собственно, у меня одна версия. Что это такая реакция общества на мои тексты. В основном эти тексты были написаны 15 лет назад. Но местное коллективное бессознательное в общем-то бронтозавр. У него очень толстая кожа, и в него все очень медленно проникает.

[Птюч:]
— То есть это естественная реакция на ваши произведения?

[Владимир Сорокин:]
— Я думаю, что такая ненависть и раздражение идут от самоидентификации с этими героями. Общество увидело себя.

[Птюч:]
— Вы думаете, что это ваши герои могли восстать против вас?

[Владимир Сорокин:]
— Да, да, да. Они увидели себя, и это у них вызвало ярость. Это как с матом. На мат наиболее болезненно реагируют люди, которые не могут обойтись без него и которые очень серьезно к нему относятся. Как к магическому языку. Используют его для подавления чужой воли.

В пользу данной версии говорят и написанные в стиле соцреализма тексты с сайта «ИВ».

«...Мы — Идущие Вместе со своей историей, с великими композиторами Рахманиновым и Чайковским, с Достоевским, Гоголем и Пушкиным, навсегда вписавшими свои имена в мировую литературу, с Великим народом, не один раз отстоявшим не только свою независимость, но и независимость европейских народов от монголов, фашистов и прочей нечисти. Мы стремимся не дать окончательно погаснуть тому духовному, невещественному огню, который в часы тяжелейших испытаний освещал нашему народу путь к цели, потому что с утратой этого огня сохранение России станет бессмысленной затеей. В этом огне — наш особый уклад, наша беспримерная самоотверженность и щедрость, бесшабашность и широта, удивительная выносливость и стойкость, необъяснимое, а порой и бессмысленное самопожертвование, чувство товарищества и любви... Короче говоря, все то, что называется РОССИЕЙ».

Collapse )