Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

berlin

Владимир Сорокин «Русские народные пословицы и поговорки» (от М до Я)

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин «Русские народные пословицы и поговорки» / серия «Весь Сорокин» // Москва: «Corpus», 2020, твёрдый переплёт, 352 стр., ISBN978-5-17-122974-0


от А до Л

М

Макарёк

> Макарёк на мир через бублик глядит.
> Не всяк макарёк любит сахарёк.
> Всяк макарёк сам себе королёк.
> Макарёк вошкотнёй силён.
> На Аноху кивнёшь, а про макарька подумаешь.
> Макарька в лопухах делали, на гумне рожали, в хлеву баюкали, в сенцах учили.
> Не прыгай через малафью — макарьком станешь.
> Шел Макар, да об макарька споткнулся.
> Зажёг макарёк в портах уголёк!
> Макарёк своего не упустит.
> Макарёк Ерохе пендаля дал. (Гром)
> За макарьком петухи табуном бегут.
> Чёрный макарёк белому не помеха.
> Макарька в луже не утопишь, на ладошке не прихлопнешь.
> Макарёк у вошки сиську сосёт.
> Ёб макарёк, а подмахивал дуралёк.
> Макарёк в пизде днюет, на уду ночует.
> Знал макарёк, что обмишурится. (Тёплая закладная)
> Не тот макарёк, кто под юбками живёт.
> На макарька надейся, а хлопарька отваживай.
> Хлопарёк на макарьке не ездит.

Мельник

> Добрый мельник лучше злого кузнеца.
> Мельник болтуну язык смолол.
> Мели, мельник, не будь сопельник!
> У хорошего мельника и жернова как вдовья жопа.
> Холостой мельник с жерновом спит, в жёлоб храпит.
> Мельник жену свою смолол. (Скупой)
> Жопой камни молоть горазд. (Безрукий мельник)
> Мельника на мельнице женили, жёрновом венчали.
> Мельник мелет, а хлопарёк щупает.
> Мельник жёрнов проглотил. (Молчун)
> Не мели, будешь на мели! (Болтун)
> Мели, Иван, не ссы в сарафан!
> Емеля мелит, а Ероха серит. (Дуроплёт)
> Мели, пустомеля, да не перди громко!
> Мелют мельники, а едят брательники.
> Свой мельник чужого за пояс заткнёт.
> Своему мельнику в жернова не срут.
> Мельничиха мужа на соль смолола, а свёкра — на муку.
> Мельница не тёща, мельник не дрозд.
> Бил мельник мельничиху по субботам, а она его — по пятницам.
> Не верь мельнику, когда тот в горячке.
> За мельника замуж пошла, уд каменный нашла. (Ватруша)
> Не плачь по мельнику, плачь по мельнице.

Мороз

> Морозу не молятся.
> Мороз — не соломы воз.
> Мороз — не гной.
> Мороз тихо бьёт.
> С морозом не шутят.
> На мороз не кричат.
> Мороз пожаром не поймать.
> Не плюй против ветра, не сри против мороза.
> Дед Мороз Бабу Стужу раком поставил. (Замёрзшая река)
> В мороз птицы не поют, а ямщики бранятся.
> Отморозил уд, стал ледоёбом. (Пришлый меря)
> Не морозь меня, мороз, я не ступа!
> Не морозь меня, мороз, я не воз!
> Не морозь нас, дед Мороз, мы не вошебойщики!
> Морозит мороз, а куржава подмораживает.
> Мороз метелице в жопу задул. (Позёмка)
> На морозе еть — что в печке петь.
> Не злись на мороз, не дави зимородка.
> Когда замерзаешь — пой, когда зябнешь — перди.
> Не тот герой, кто на морозе голый, а тот, кто на пожаре босый.
> Мороз спит, когда снег идёт.
> Снежной бабе мороз не помеха.
> Заморозилась и уполоводилась. (Дрыжка)
> Жаловался буран морозу, что вьюга не даёт. (Оттепель)

Муж

> Мужа Бог посылает, а жену — ангел.
> Хороший муж как крепкий гуж — из любого болота вытянет.
> За хорошим мужем баба молодеет.
> Глупый муж как гнилой гуж.
> Есть муж, а есть и муженёк.
> Кабы мужа рукастого, да свекра елдастого, да свекровь немую, да соперницу хромую.
> У меня было три мужа, один другого хуже. (Глупая вдова)
> Был муж, да объелся ватруш.
> Был муж, да обиделся на старуш.
> Был муж, да оказался барбуш.
> Был муж, да в Бобруйск уехал. (Доброволец)
> Был муж, да сгнил уж.
> Был муж, да свернулся, как уж.
> Муж мужу рознь.
> Мой муж всех мужей мужикастей!
> Раскормила мужа, сама стала у́же.
> Бойся мужа — он твоя голова.
> В хорошей семье муж — голова, а жена — жопа.
> В хорошей семье жена мужу счастье каждый день варит.
> Муж бьёт — как ебёт.
> Не бойся мужа, когда ему хуже.
> Умный муж глупой жене промеж ног ума вставит.
> Умный муж и голую жену разденет.
> Мужнина затрещина грустить не даёт.

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин «Русские народные пословицы и поговорки» (от А до Л)

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин «Русские народные пословицы и поговорки» / серия «Весь Сорокин» // Москва: «Corpus», 2020, твёрдый переплёт, 352 стр., ISBN978-5-17-122974-0


А

Авось

> Авось прямая вывезет.
> Авось на авось не меняют.
> Авось у Анохи за пазухой живёт.
> Авось твёрдым не бывает.
> На авосе к небосю за счастьем поехал. (Дурак)
> На авось надейся, а жопу береги.
> Авось не вывезет, коль полозья сухие. (Скупой купец)
> Авось хорош, кому нынче не спалось. (Конокрады)
> Дуй на авось, да плюй на дорогу.
> Хорош авось, да не овёс.
> Купил овса на авось. (Простофиля)
> Авось коню в одно ухо влезет, из другого вылезет.
> Вали на авось, коли плохо тряслось. (Хлысты)
> Авось небосю в морду не даст, но золой попотчует.
> На авося прилёг, небосем покрылся.
> Авось с авоськой на авось пошёл.
> Сырой авось на плетне не просушишь, в тесте не запечёшь.
> Забудь про авось, коль к небосю пошёл.
> Авось, да недавось! (Вековуха)
> Авосю и щелбан железный не страшен.
> Авось с семи царств дань небосем собирает.
> Про авось на дороге ветер с дождём перешепчутся.
> Гони авось, не будь добрось!
> Авось снится к молотьбе, небось — к засухе.
> Авось во рту днюет, в пизде ночует, на уду качается, с небосем венчается.
> Кричи «авось!», долбешка ледяная!
> Мой авось твоего за пояс заткнёт! (Офеня)
> В авося стрелял, да промазал. (Бедный жених)
> За авосем пыль не метут.
> День авоськался, ночь небоськался. (Невдаль)
> Про авося кричали, про небося молчали. (Пытка)

Аноха

> Пришел Аноха — жди подвоха.
> Аноха себе хоромы из соломы сложил.
> Хромому Анохе и костыль не указ.
> Аноха Анохе — рознь.
> Аноха с гороху пердеть горазд.
> Перди, Аноха, коль наелся гороха!
> Аноха с Ерохой потворством богатеют.
> Пошел с Анохой — вернулся с Ерохой. (Макарёк)
> Был бы Аноха, а Ероха сыщется.
> Аноха Анохе нос на бок своротил.
> Забил гвоздь Аноха, да не в ту мережку.
> За нашим Анохой жена салом не обрастёт. (Бедная семья)
> Был сюртук у Анохи, да украли блохи.
> Была рубаха у Анохи, да украли блохи.
> Была шапка у Анохи, да украли блохи.
> Были штаны у Анохи, да украли блохи.
> Были лапти у Анохи, да украли блохи.
> Были у Анохи карманы, да отъели тараканы.
> Больному Анохе и здоровый доктор не поможет.
> Анохину свадьбу семь лет ждать, семнадцать готовить, семьдесят семь играть.
> Посватался Аноха, а женился дровосек.
> Жена у Анохи всем хороша: встаёт с собаками, ложится с петухами, работает с мышами, обедает с мухами, разговаривает с сороками.
> Анохины дети сами лезут в сети.
> Анохины детки — как птички на ветке.
> Анохиных детей на тридцать три лавки не усадишь.
> Родители у Анохи на краю света живут.
> Анохина бабка через сито глядит.
> У Анохи ведро без дна, а напилок без насечки.
> За Анохой — глаз да глаз, после бани — в перелаз! (Бабник)
> Анохина нога шестью пальцами шевелит.
> Кричи, Аноха, что сам украл! (Глупый вор)
> Про Аноху плохо не скажут, да хорошо не подумают.
> Аноха в небо плюнет, на кол перекрестится.
> Заохал Аноха, что порты потерял. (Смолокур)
> На Анохиной свадьбе сороки жито клюют.
> Поверил Анохе — пришли скоморохи.
> Поверил Анохе — посыпались крохи. (Простомол)
> Проверь Аноху, коль на старуху лёг.

Collapse )
berlin

Николай-Theodore Кобзев // «ВКонтакте. Осторожно, постпостмодерн!», 14 июня 2020 года

«Метель» Сорокина как очень-очень русская история


Я очень долго шёл к этой повести из общего цикла Владимира Георгиевича «Истории будущего». Наконец пришёл и совсем недавно дочитал до конца. Повесть написана чисто чеховским языком, но это было сделано не в качестве издевки над русской классикой. Напротив — здесь Сорокин выступил не как деконструктор классики, а скорее как доработчик. Добавив элементов, которые сделали персонажей живее, а быт достоверней. Ту самую телесность и натурализм, которых, по мнению автора, так не хватает русской классике.

Собственно, «Метель» и начинается как чеховский рассказ, и только когда в тексте появляются маленькие лошадки, электронные часы и голографический приёмник, становится ясно, что дело происходит вовсе не во второй половине XIX века, а во второй половине XXI-го. После «Сахарного кремля» прошло лет эдак 30-50. В новой России с отреставрированной монархией и исконной русскостью по-прежнему правит Государь; по-прежнему разрешены «бодрящие и расслабляющие снадобья», которые приняли совершенно фантастические формы; в строительстве, бижутерии и одежде используется живородящее волокно, а при помощи генной инженерии выведены новые породы лошадей (трёхэтажные битюги и маленькие декоративные лошадки) и даже людей (маленькие и великаны). При всех этих технологических чудесах, в провинции нет доступной мобильной связи и интернета. Главными из бед России остаются огромные неблагоустроенные и не заселённые пространства и негодные дороги, пробираться по которым в суровую метель и предстоит героям повести.

Далеко не я первый назвал Сорокина пророком России XXI века, но в «Метели», написанной, кажется, ещё весной 2010 года, фигурирует эпидемия, охватившая российскую глубинку — боливийская чёрная, вызвавшая нечто вроде локального зомби-апокалипсиса в деревне Долгое, куда и должен отправиться из соседнего посёлка уездный доктор Гарин — чеховско-булгаковский персонаж с головы до пят и до мозга костей — чтобы вакцинировать население и не дать распространиться вирусу. Ему препятствует свирепая, непроглядная метель. И точно в середине лета 2010-го, Москва, Подмосковье и множество остальных регионов столкнулись с горением торфов, переросшим в стихийное бедствие: люди задыхались от смога и даже иногда надевали медмаски, когда выходили на улицу. Удушающий туман окутал Москву и другие регионы подобно завывающей метели. И вот, в текущем 2020 году произошло новое бедствие — пандемия (только не боливийского вируса, а китайского), из-за чего медмаски надел уже весь мир. Примечательно, что доктор Гарин так и не доехал до Долгого, вследствие чего можно предположить, что эпидемия в футуристическом мире Сорокина «за кадром» разрослась до пандемии…

Российское общество, описанное в «Метели», как и в эпоху Чехова, Тургенева и Толстого, имеет ярко выраженные сословия. Доктор Гарин — явно представитель разночинцев; он в меру интеллигентен, в меру прогрессивен, востребованный специалист. Извозчик Козьма, он же Перхуша — явно выходец из крестьян: полуграмотный и простой деревенский мужичок. Мельник и мельничиха — зажиточные крестьяне, в сущности, кулаки, имеющие в собственности водяную мельницу, дом, двор и наёмных работников. Взаимоотношения представителей этих трёх сословий можно смело переложить на российское общество всех времён, потому что, как и задумал показать автор, эти отношения мало изменились даже спустя века и мало изменятся в ближайшем будущем. Один, ныне покойный, радиоведущий назвал бы психотип Перхуши психотипом «народа-ребёнка». И этот психотип, выпестованный «византийством-ордынством-пруссачеством» не будет искореним ни через сто лет, ни через тысячу. Для доктора Гарина, мельника и мельничихи, Перхуша — ребёнок, над которым можно открыто смеяться и даже отвешивать подзатыльники — он и слова поперёк не скажет. Ведь они, представители сословия выше — как бы «взрослые»; а он (Перхуша)— «ребёнок». Примечательно, что и сам Перхуша может отвесить пендаля Васятке, мальчику на побегушках с почтовой станции, где работает Перхуша, и делает это с не меньшей легкостью, чем столбовые с челядью или кулаки со слугами. По отношению к доктору Гарину — мельник и мельничиха тоже дети, которые постарше и побогаче, но Гарин всё равно взрослее, так как явно ментально сложнее и вхож практически во все сословия, так как высококвалифицированный специалист явно востребован больше, чем владелец мельницы в далёком селе. Как видим по тексту, технологии изменились и будут меняться ещё, а отношение к жизни и к себе подобным — нет. Никакой горизонтали отношений — только ордынско-византийская вертикаль и безнадёжная пустынность бескрайних просторов, где герои и находят свою смерть, так и не доехав до пункта назначения. Они потерялись и замёрзли, не найдя никак не обозначенной дороги, как то же самое до них сделал генетически выведенный великан, который просто напился и упал в снег, погребённый бушующей метелью.

Снежная пустыня вокруг вызывает у окрестных жителей и забредших путников вечную тоску и печаль, что и приводит к эскапизму, побегу в иную реальностью через золотых рыбок, пирамидки, шары и кубы, теллуровый гвоздь и обычный самогон…

Вечный простор, вечный путь и вечный эскапизм.

Куда несёшься ты, Русь?
berlin

Владимир Сорокин (интервью) // «All Andorra — All Pyrenees», 13 мая 2020 года




Владимир Сорокин: Гротеск жизни зачастую сильнее фантазии писателя

Владимир Сорокин о работе над новым романом, кризисе глобализма, пандемии, заставшей мир врасплох, метафизике писательства, грядущем новом средневековье и других интересных вещах.

Значение Владимира Сорокина для современной словесности сложно переоценить. Будучи автором переведённых на 32 языка десяти романов, ряда повестей, рассказов, пьес, театральных либретто, киносценариев, он как любое стоящее культурное явление вызывает у публики широкую гамму чувств — от благоговейного почитания до полного неприятия.

Начав литературный путь в конце 70х годов, попавший в круг художников-концептуалистов, молодой график Сорокин пишет ставшую метафорой гротеска и абсурда советского быта «Очередь» и умело деконструирующие соцреалистическую традицию романы «Норма» и «Тридцатая Любовь Марины». Заслужив репутацию отчаянного провокатора и литератора высшего пилотажа, способного камуфлироваться под разные стили, взрывая их изнутри, Владимир Сорокин продолжил вбивать гвоздь в крышку гроба соцреализма в романе «Сердца Четырёх» и препарировать классическую русскую литературу, превращая её жуткий макабр, в «Насте» и «Романе». Метод написания этих произведений заключался в резком финте сначала убаюкивающе предсказуемого сюжета. Пасторальная картина юношеской любви и свадьбы в дворянской усадьбе, описанная в лучших традициях классического русского романа, сменялась многостраничной кровавой вакханалией; день совершеннолетия доброй девочки Настеньки на фоне тех же ностальгических дворянских реалий — приготовлением её в качестве главного блюда на праздничный стол и совместным семейным каннибализмом. Занятые обыденными делами герои соцреалистического романа неожиданно прерываются чтобы вкусить обязательную дневную норму — порцию прессованных фекалий.

На рубеже тысячелетий Владимиру Сорокину становятся тесны рамки ниспровергателя величавых традиций, и он сильно расширяет свою аудиторию, превратившись из нонконформиста и звезды литературного андерграунда в одного из самых читаемых современных российских писателей. На смену изощренному деконструированию довлеющих клише пришло создание собственных миров — затейливых и завораживающе реально описанных.

Миры Сорокина — это гротескная реальность альтернативной истории, в которой в «Голубом Сале» клонируют великих русских писателей, Европа после войны с ваххабитами, раздробленная на феодальные княжества, живет в Новом Средневековье в «Теллурии»; а в России «Дня Опричника», обнесённой Великой Русской стеной, правит бал самодержавие и опричнина.

У нас была отличная возможность поговорить с проводящим свои карантинные будни за написанием нового романа Владимиром Сорокиным о влиянии литературы на будущее, стремительно меняющемся мироустройстве, коронавирусе, заставившим человечество вспомнить онтологические вопросы, русских фантазмах и многом другом.


— Владимир Георгиевич, огромное спасибо, что нашли время для этого интервью, для нас это большая честь. Прежде всего, было бы интересно узнать, над чем сейчас работаете и как в целом проводите это необычное время?

— Будем считать, что я с этим интервью виртуально окажусь в вашей загадочной и красивой стране! Горы и лес всегда меня завораживали… Сам я сейчас, в эти необычные времена живу, можно сказать, в лесу, в своем доме. Работаю над новым романом, уже три года как не занимался этим жанром, соскучился. Если бы и не было пандемии, думаю, я вел бы вполне себе карантинный образ жизни.

— Будет ли ваш новый роман условным продолжением цикла ваших произведений, начатого «Днем Опричника», действие которого происходит в единой альтернативной реальности?

— А вот говорить о ненаписанном еще романе — не в моих правилах, извините.

— Ладно, интрига — это всегда даже очень хорошо. Абстрагируясь от нового романа, почти все ваши последние произведения являются антиутопическими по своему содержанию. То, что в начале казалось в них затейливым гротеском и фантазией, сейчас тревожно стало обретать реальные формы. Вам не бывает страшно фантазировать, учитывая тот факт, что фантазии вольно или не вольно могут претвориться в реальность?

— Я уже привык. «День опричника» был написан пятнадцать лет назад, сейчас в российских СМИ уже общее место: «это как в книге Сорокина…» Теперь европейские друзья то же самое начинают говорить о «Теллурии», она же в большей степени про распавшуюся на княжества Европу будущего: «все сейчас развивается у нас, похоже, по твоей «Теллурии». Мне остается лишь извиниться! Русский поэт Федор Тютчев в XIX веке написал: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». У каждого писателя, уважающего метафизику, есть своя внутренняя антенна. Если за ней правильно следить, она улавливает вибрации не только из настоящего и прошлого. Ничем другим я объяснить это не могу. И мне не страшно. Писателю, особенно живущему в такой непредсказуемой и жестокой стране как Россия, не должно быть страшно. Если страшно — не пиши. Это как со страхом высоты: люблю горы, но боюсь высоты. Тогда — сиди дома, смотри на горы в телевизоре. А если страшно писать — будь читателем.

— Если коснуться этого метафизического аспекта писательского ремесла, как вы думаете, когда писатель по-визионерски выхватывает в своих произведениях образы будущего — это что-то из области интуиции, или он может своей мыслью и фантазией направлять и создавать грядущую реальность?

— Это абсолютно загадочный процесс. Книги, как мне кажется, не только улавливают будущее, но и могут влиять на него. Такие книги как «Процесс», «1984», «Улисс», «Лолита», «Архипелаг ГУЛАГ», романы Уэллса, Жюля Верна — повлияли на будущее.

— В ваших последних произведениях вы рисуете причудливый мир Нового Средневековья, состоящий их раздробленных феодальных княжеств. Как вы думаете, происходящая сейчас в мире пандемия, повлёкшая за собой как закрытие целых стран, так и их граждан в стенах своих домов, ускорит этот возможный процесс перехода от глобализма к изоляционизму?

— Насчет перехода от глобализма к изоляционизму — об этом не только задумаются, но и вскоре будут принимать решения. Мегаполисы оказались самыми уязвимыми. Люди станут массово перебираться в провинцию. А вообще, когда на кону выживаемость нации — люди легко заговорят о Новом Средневековье и присягнут ему и его законам!

— А является ли вообще пандемия серьезным событием, которое оставит заметный след на всём, или может в историческом контексте это что-то незначительное, то, что скоро забудется, и значение чего мы сейчас сильно сейчас переоцениваем?

— По-моему, пандемия COVID-19 уникальна тем, что застала наш мощный в своем прогрессе мир совершенно врасплох. Наш глобальный мир напоролся на этот коронавирус, как «Титаник» на невидимый айсберг. И «Титаник» дал течь! Многие повторяют эту фразу: мир уже не будет прежний. Он уже не прежний. Если оставить в стороне экономику и медицину, коронавирус заставил человечество вспомнить об онтологических вопросах. Например: почему мировая политическая элита так посредственна, беспомощна и глупа? Почему мы выбираем в президенты примитивных, глупых людей? За что? За то, что они умеют разговаривать с толпой? Или еще вопрос: чего стоит вся мировая наука, если вирус неизвестно чем лечить? Причем, он же не с Марса к нам прилетел. Еще вопрос: сколько человеку нужно сортов колбасы, сыра и шоколада, брендов одежды, моделей машин, чтобы выжить на планете Земля?

— Сейчас много говорят о несоответствии карантинных мер степени реальной угрозы от вируса. Видимо, это неспособность властей разных стран к слаженным совместным действиям, тоже говорит о кризисе глобалистской повестки?

— Быстро выясняется, что нет одной общей стратегии лечения этой пандемии для всех стран. Климат, социальные аспекты, уровень медицинского обслуживания, национальный характер, общительность населения, наконец, средний возраст и иммунитет населения, — все это по-своему влияет и диктует свои условия.

— Думаете, это грядущее Новое Средневековье всерьёз и надолго и может затянуться, как в мире ваших последних произведений, на несколько столетий? Или у мира есть шанс, откатившись назад и заново и окончательно пережив средневековые мороки, вступить обратно на рациональный, глобалистский путь развития?

— Сейчас бессмысленно предсказывать перемены в мироустройстве, но они, безусловно, будут. У глобализма обнаружились серьезные слабости. Мне кажется одно — международные отношения станут жестче, борьба за природные ресурсы, за экономический достаток, вообще за личный комфорт возрастет. Ну, и расстояние между столами в ресторанах станет больше. Я сочувствую парижским кафе.

— России в мире ваших последних произведений уготована незавидная роль территории, простите за оксюморон, смотрящейся наиболее средневеково и отстало на фоне Нового Средневековья и находящейся в изоляции. Что может произойти с ней дальше в этой реальности — будет ли она все глубже уходить в мир условно-православного киберпанка или имеет шанс на сближение с миром?

— Россия — непредсказуемая страна. После краха СССР и нечеловечески жестокой Красной Утопии ХХ века в 90-е у России были реальные шансы очистится от прошлого и пойти европейским путем. Но увы, она этот путь не выбрала — сила прошлого, которое так и не сумел похоронить Ельцин, оказалась роковой. Сейчас в России правит бал Новое Средневековье: у нее единовластный несменяемый правитель, Церковь практически на службе у государства, государственные чиновники и губернаторы играют роль феодалов, а силовые структуры — опричников, расправляющихся с недовольными. Боюсь, что в ближайшие годы это не изменится. Хотя, повторюсь — наша страна непредсказуема.

— Часто в оправдание этой дремучей картины ссылаются на тяжелое российское прошлое, и на то, что здесь всегда так было и будет… Аргументы, прямо скажем, неубедительные, учитывая то, что недавняя европейская история тоже была полна отвратительных тиранов и неприглядных страниц геноцида . Так на чем тогда зиждется это опричниковско-феодальное устройство?

— Потому что так сложились, увы, многие факторы. Но главное, повторюсь, Россия не похоронила свое прошлое, как это сделала Германия после фашизма. Российский тоталитаризм оказался живучим. В 90-е думали, что он умрет и сгниет сам, но он восстал, уже как зомби Средневековья. Фантазмы по-прежнему играют большую роль в сознании россиян, путинская власть все эти 20 лет умело этим пользовалась, облучая и зомбируя народ с помощью телевидения. Все это печально, потому что привело к массовой моральной и интеллектуальной деградации и падению жизненного уровня населения.

— В своё время вы убили Русский Роман, дав Роману в руки топор, и деконструировали соцреалистическую традицию, заставив героев «Нормы» есть какашки. Есть ли сейчас, на ваш взгляд, какая-то литературная традиция, ставшая общим местом и клише, которой тоже не помешала бы такая деконструкция? И взялись ли бы вы сейчас за что-то подобное, ну или может быть могли бы порекомендовать присмотреться к этой области молодым писателям?

— Советская идеология была мощнее идеологии путинской власти, тогда в официальной литературе царил жесткий принцип соцреализма. Сейчас нет официальной литературы, есть лишь официальное телевидение и СМИ. Последние события, экономический кризис сильно подорвали милитаристско-имперскую идеологию власти, критика Кремля идет уже и сверху и снизу. Россия сейчас входит в полосу смутного времени. Описывать его с помощью художественной литературы очень трудно — гротеск жизни зачастую сильнее фантазии писателя. В такие времена трудно давать советы писателям!

— Что вообще читаете сейчас, ну или может могли бы порекомендовать какие-то новинки кинематографа?

— Когда я пишу роман, то не читаю художественной прозы. Но кино смотрю с удовольствием. Признаться, больше пересматриваю киноклассику: Хичкок, Бунюэль, Кубрик, Бергман. Новых потрясающих фильмов я пока не видел. Сериалы есть хорошие, но у них одна проблема: после первых серий начинается рутина, проще говоря, сценаристы начинают халтурить.

— А чем ещё наполняете эти странные карантинные будни, как проходит ваш стандартный день?

— Я встаю рано, иду гулять с собаками, потом завтракаю, сажусь писать, работаю до ланча, затем занимаюсь разными делами, работаю в саду, вечером ужинаю, смотрю кино, отвечаю на письма. Ложусь спать в полночь. Рутина!

— Не могли бы на прощание посоветовать нашим читателем, как они могли бы с толком для своего развития провести время на карантине?

— Подойдите к зеркалу и постарайтесь, не крутя головой, увидеть свой затылок. Если получится — вы многое поймете в себе и в мире. В карантине это сделать легче.

— Будем практиковаться. Спасибо вам за интересную беседу, желаем творческих успехов.

— Спасибо.


Беседовал Дмитрий Толкунов
berlin

// «YouTube. Ксения Собчак», 23 апреля 2020 года




Илья Хржановский в программе «Осторожно! Собчак»


[Илья Хржановский:]
— …это касалось ещё до совсем ранней стадии, когда я думал про… про актёров и более-менее нормальный фильм.

[Ксения Собчак:]
— Ну да, это был сценарий Сорокина.

[Илья Хржановский:]
— Ну, это уже не был сценарий Сорокина, он уже был переработан сильно, там от него ничего не осталось — от Володиного сценария.

<…>

[Илья Хржановский:]
— Ты знаешь, как было… в какой-то момент было… любимая была шутка Володи Сорокина про то, чем жизнь отличается от хуя.

[Ксения Собчак:]
— Чем что?

[Илья Хржановский:]
— Чем жизнь отличается от хуя.

[Ксения Собчак:]
— Чем?

[Илья Хржановский:]
— Жизнь жёстче.
berlin

Ольга Любимова // «LiveJournal», 24 марта 2005 года

Ольга Любимова

kropalik (Министр культуры Российской Федерации с 21 января 2020 года)


Владимир Сорокин такой, какой он есть

Ездила на интервью к Сорокину... несмотря на сопли получила массу впечатлений. Отличная квартира с неубранной кроватью, все белое и ливретка Савва. Кстати, стало понятно, откуда берутся идеи у автора «голубого сала». Встанешь с утра, посмотришь на Савву, на то как он трясётся, писается, тявкает и сразу же рождается сюжет порно-сцены между Иосифом Сталиным и Никитой Хрущёвым. Тут я с автором абсолютно согласна — других ассоциаций эта ферстяная фигня не вызывает. Ещё одна смешная вещь о Сорокине. Он — заикается. Я бы не стала смеяться по этому поводу — я же сволочь... но он заикается ВСЕГДА ровно на том месте, где должно следовать хлесткое определение человека, которое ему не нравится. Например: «Про Михалкова я могу сказать только то, что он — ...» Дальше Сорокин хрипит и давится собственной остротой. Боюсь, что Бог меня накажет так же...
berlin

Владимир Сорокин (комментарий) // «Forbes Life», 17 октября 2019 года




«Москва — имперский город, раздавленный вертикалью власти». Владимир Сорокин о новом спектакле, иррациональности России и жизни в Берлине

В московском театре «Практика» 30, 31 и 1 ноября будет показан спектакль «Занос» режиссера Юрия Квятковского по тексту Владимира Сорокина. Писатель рассказал о том, зачем ему театр, как литература влияет на будущее и чем Москва интереснее Берлина.

Свой текст писатель назвал «чем-то вроде пьесы» — несколько разностилевых частей, среди них одна написана «языком власти», изобретенным Сорокиным. В ответ драматургу режиссер Квятковский предлагает каждому зрителю надеть наушники и самому выбирать язык спектакля. Переключая каналы, можно слушать происходящее в разных уголках дома главного героя, голос Владимира Сорокина или текст Дмитрия Пригова, которому посвящена пьеса. Владимир Сорокин встретился с актерами и командой «Практики», где рассказал, что думает о жизни и современном театре. Театр «Практика» поделился мыслями автора с Forbes Life.


«Пьеса — это яма, а над ней металлический канат»

Театр — это довольно сложная и очень рискованная вещь. Мне столько раз бывало стыдно и невыносимо в зале. Я много раз уходил, в том числе со своих премьер. Пьеса — это такая яма, а над ней металлический канат. И вот актеры, режиссер идут по этому канату. Они могут свалиться либо в рутину, либо в пошлость. Их задача — пройти по канату, не упав.

Невозможно каждый год писать новый роман. Это пагубная вещь. Если не пишется, а у меня был такой период после «Сердец четырех» и до «Голубого сала», — 8 лет я пишу пьесы и киносценарии. Но русское кино вызывает только сочувствие. Пока, во всяком случае.

«Прошлое как ледник раздавило настоящее, и оно стало будущим»

У Михаила (главного героя «Заноса» – прим.) нет реального прототипа.

Один российский бизнесмен сказал, прочитав пьесу, что ящик с 69 кг золотого песка, если перевести сумму в доллары, — это ровно 2 лимона, стандартная сумма «заноса» наверх. Не знаю, как это получилось, откуда взялось. Я люблю это число. Это необъяснимая вещь. Эта новость меня вдохновила и успокоила.

Мне кажется, будущее давно наступило. То, что описано в пьесе, и есть будущее. Прошлое как ледник раздавило настоящее, и оно стало будущим.

Еда, водка, застолье – это единственное, что объединяет и успокаивает героев «Заноса». Потому что они находятся в тревожном состоянии, в таком ожидании опричного Годо.

Один человек рассказывал мне про 1937-й год. Как люди искусства, профессора запирались на дачах и пили месяцами. Это был вид побега от жуткой экзистенции. Герои «Заноса» делают то же самое.

«Я часто слышу разговоры людей бизнеса, бандитов, технарей»

Очень важна динамика трех частей. Они очень разные.

Мне хотелось, чтобы в «новоязе» третьей части не было никакого символизма. Единственное легкое совпадение: лошадь — лежать, но мне это просто понадобилось для начала. А потом я старался все-таки, чтобы ни у кого не возникло желания составить словарь языка новых опричников.

Неважно, что конкретно имеется в виду. (Не нужно расшифровывать все дословно). Я часто слышу разговоры людей бизнеса, бандитов, технарей. Лев Рубинштейн когда-то рассказал мне историю: он зашел в лифт вместе с двумя бандитского вида людьми. Пока поднимались, они между собой что-то оживленно обсуждали, ругались, спорили. Потом спросили: «Понимаешь, о чем мы говорим?». Он честно ответил, что не понимает, — «Повезло тебе».

Язык третьей части — это язык власти, который непонятен простым людям. Она многие столетия говорит на этом языке, требующем перевода. В этом напряжение последней части, в этом соль.

«Москва — имперский город, раздавленный вертикалью власти»

Берлин — такой же огромный, как Москва, но более разнообразный. Он более архитектурно и социально разнообразен, чем Москва и Подмосковье. Если Москва — это имперский город, раздавленный вертикалью власти, в котором люди не очень учитываются, то Берлин — это такое место, где учитываются и подразумеваются любые желания людей. Любое человеческое движение будет подхвачено городом в социальном плане.

В Москве для меня есть огромная разница между интерьером и экстерьером. Когда я выхожу на улицу, то попадаю совсем в другое пространство, которое многого требует от меня. Оно довольно агрессивно. В Берлине нет такого перехода. Я выхожу погулять и тяну за собой свой интерьер, и он разворачивается передо мной на каждом шагу. Зато в Москве есть такая вещь, как непредсказуемость. Если Германия — это страна порядка, то Россия — это парадигма иррациональности. Для писателя это Эльдорадо. Я не мог бы постоянно жить на западе. Но и задерживаясь в России, устаю от непредсказуемости, жесткости.
berlin

Юрий Сапрыкин (интервью) // «Тайга.инфо», 3 октября 2019 года

Юрий Сапрыкин


Юрий Сапрыкин: Если президент умрет, появится «квази-Путин», который всех временно устроит

Фильм о писателе Владимире Сорокине «Сорокин трип» вышел на экраны в сентябре 2019 года. Один из его авторов, создатель образовательного интернет-проекта «Полка» и бывший главред журнала «Афиша» Юрий Сапрыкин рассказал Тайге.инфо о том, стал ли Сорокин мейнстримом, кому выгодно бросать его книги в картонный унитаз, почему творчество Егора Летова вновь становится модным, зачем читать русскую классику, что будет, если сегодня умрет Владимир Путин, и сможет ли Юрий Дудь стать президентом.

— У вас есть давний, но очень точный текст о Янке Дягилевой на «Афише». Сейчас в Новосибирске решается судьба дома, в котором она жила. Одни хотят его снести, а другие намерены присвоить зданию статус культурного наследия и сделать внутри музей сибирского панка. Насколько вообще естественно для Янки, которая была максимально непубличной, даже песни свои намеренно не записывала, любое увековечивание памяти?

— Хотелось бы понять, каков масштаб личности у тех, кто этим вопросом задается. Судя по всему, у этих людей все в порядке с самооценкой, и им кажется, что Янка до их масштабов как-то немножко не дотягивает. Да что говорить: Янка — это совершенно особенное явление, звезда, поэт от бога. В культуре фигур такой трагической остроты бывает мало. Если бы это зависело от меня, дом бы я безусловно сохранил, как-то подлатал, подправил и ничего бы в нем делать не стал бы. Даже бы, наверное, и доски [памятной] не вешал — просто пустой дом Дягилевой был бы идеальным, молчаливым памятником. Сами ее тексты, песни, они противоречат идеи какого-то обустройства, попыткам как-то улучшить бытовые условия, поудобнее разместиться в этой жизни, продавать билеты, что-то демонстрировать. Это все не из ее вселенной. Но дом хочется сохранить. Пусть он просто будет.

— Мне кажется, что интерес к Янке растет, и это не только из-за резонанса с домом. То же самое касается и ее друга Егора Летова. Как так произошло, что при жизни их преимущественно считали немытыми панками, а сейчас слушать «Гражданскую оборону», наоборот, признак прогрессивности? Я это замечаю даже по своему студенческому окружению.

— И я про свои студенческие годы так могу сказать: в начале 90-х слушать «ГрОб» было крайне прогрессивно; приятно, что есть какие-то неизменные вещи. Отношение к ним, как к маргиналам и экстремистам, было свойственно в основном культурным и медийным элитам и среднему классу. Людям, которые задают ту самую иерархию стандартов. И ровно в этой же среде случилась стремительная, хотя и не стопроцентная переоценка фигуры Летова, когда уже после его смерти вдруг возникло представление, насколько это значимая фигура в российской культуре в целом. Янка, Летов перестали восприниматься, как какая-то ересь.

Наверное, с точки зрения условного Мединского, Летов по-прежнему воспринимается, как похабный матершинник. Тем не менее, сейчас мы часто можем услышать, как песни «Гражданской обороны» звучат в каком-нибудь новом российском фильме или сериале, и это почти что золотой стандарт. Это почти как дополнительная инъекция подлинности для этого кино.

— А когда и почему случилось это принятие?

— Это все происходит постепенно. Отчасти потому, что просто проходит время, и люди, которые слушали Летова в молодости, становятся взрослее, их вкусы начинают существенно влиять на все вокруг. Как говорил в подкасте «Медузы» Борис Куприянов, мертвый Летов очень удобен для канонизации, потому что не может ни с кем поссориться, никого проклясть, не может еще раз поменять свои позиции и ускользнуть от захвата в бронзу и мрамор, как неоднократно делал при жизни. А сейчас да, пожалуйста, можно его возвеличивать, ставить памятники, пытаться приспособить на свои знамена. Это искушение для многих и многих.

— Писателя Владимира Сорокина, героя вашего с Антоном Желновым недавно вышедшего фильма «Сорокин трип», еще в начале нулевых тоже считали маргиналом и врагом России. Разъяренные бабушки, собравшись у Большого театра, бросали его книжки в картонный унитаз. А какую нишу в российской культуре он занимает сегодня?

— Никто его маргиналом в 2000-х не считал. Бабушки у Большого — это совершенно искусственная политтехнологическая акция наподобие той, что вы могли наблюдать вокруг новосибирского оперного и спектакля «Тангейзер». Не было никакого общественного возмущения ни по поводу Сорокина тогда, ни по поводу «Тангейзера» сейчас — были просто люди, которые в своих карьерных целях пытались представить дело с выгодной им стороны. Наверное, точно также лет через 20 кто-то скажет: что за странное время было в России в 2010-е годы, безобидный спектакль Тимофея Кулябина считался всеми чудовищным кощунством. Нет, не считался. И Сорокин в 2000-х не считался маргиналом. Более того, признание его, как какой-то безусловно значимой литературной величины произошло уже в 1990-е, когда издательство Ad Marginem выпустило собрание его сочинений в двух томах.

Выход книжек такого масштаба эту канонизацию практически уже завершил. С тех пор это писатель номер один или, как минимум, писатель в первой тройке (если уж нужно выстраивать какие-то иерархии). Это такая неподвижная звезда, на которую приходится ориентироваться, даже если ничего нового она не издает.

— Тогда стал ли Сорокин мейнстримом?

Collapse )

беседовал Олег Циплаков
berlin

Лев Оборин // «Полка», 16 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Алхимик

Лёд и сахар, теллур и кал: Владимир Сорокин заворожён простыми и универсальными субстанциями, он переносит их из текста в текст. По случаю выхода фильма «Сорокин Трип» «Полка» пробует разобраться, зачем эти субстанции нужны и что они символизируют.

Говно

Словом «калоед» Сорокина начали обзывать со времён акции «Идущих вместе», когда книги писателя бросали в картонный унитаз. Действительно, экскременты у него появляются постоянно; их присутствие в тексте деликатно подчёркивает уже дизайн книжных обложек. Начиная с «Нормы», где каждый житель советской страны обязан ежедневно съесть брикетик детского кала, силой символизации превращённый в некое возвышенное выражение коллективной идентичности, в текстах Сорокина появляются «универсальные субстанции». Сахар, теллур… О них ниже, а первым было говно.

В старом тексте о Сорокине Вячеслав Курицын вспоминал: «Однажды я вёл в одном московском вузе семинар по творчеству Сорокина и спросил студентов: «Почему именно экскременты стали у этого писателя универсальной метафорой?» Среди культурологических и социологических версий была и такая: «Какашки — это ведь то, что всех нас объединяет». В «Норме» (и только в «Норме») универсальная субстанция нефантастична и в то же время призрачна. Она присутствует в нашей жизни каждый день, но скрывается за умолчаниями — так и у Сорокина только дети готовы назвать какашки какашками, хотя все понимают, о чём речь. Но когда говно оказывается на пьедестале, умолчание выворачивается наизнанку.

Нарушение скатологических табу — излюбленное занятие карнавальной культуры, от «Декамерона» и «Гаргантюа и Пантагрюэля» до детских анекдотов. Универсальность говна — ещё и в том, что оно может быть не только метафорой советской принудиловки. (Тот же Курицын: «…Экскременты у Соpокина теплы и пpаздничны — постольку, поскольку они только экскременты, а не метафоpа бытия или жызни в отдельно взятой за известное место стpане».) Кал может по-прежнему быть предельно неуместным: скажем, в рассказе «Сергей Андреевич» это кал учителя, только что вдохновенно рассказывавшего ученикам про лес (и этот кал нужно уничтожить — съесть, разумеется), а в рассказе «Проездом» испражнение на макет юбилейного альбома взламывает код производственного, соцреалистического рассказа — и хранитель стилистики по фамилии Фомин не может этого допустить — вовремя подставляет ладони, и макет остаётся неосквернённым.

В других случаях говно остаётся частью ритуалистики. В «Обелиске», одном из самых шокирующих сорокинских рассказов, мы встречаемся с посмертной властью патриарха семьи (чьи осиротевшие родственники по-прежнему исполняют обряд с «соками говн»). В «Зерkalе» логического завершения достигает дискурс гурманства: герой ведёт дневник испражнений, характеризуя позывы к нему как «опьяняющую лапидарность» или «плавную поступательность», а получившимся антиблюдам давая названия вроде «Трёхколесный велосипед» или «Хиросима». Наконец, в «Дне опричника» и «Губернаторе» мы наблюдаем репризу «Нормы» — только без эвфемизмов: советская совестливость отринута, и в новосредневековой России стыдиться нечего. Пердение в газовую трубу и испражнение с берёзовой ветки здесь часть юбилейных патриотических спектаклей.

Сало

Главное сало у Сорокина, конечно, голубое: оно вырабатывается под кожей клонов русских писателей и обладает убийственно-фантастическими свойствами. Если его загрузить в реактор на Луне, оно будет поставлять вечную энергию, а если Сталин впрыснет его себе в мозг, то этот мозг вырастет до размеров Вселенной. Голубое сало в романе — не слишком сальное: мы по большей части видим его в замороженном виде (см. «Лёд»).

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин (интервью) // "Welt+", 29. Januar 2019

via ИНОСМИ.ru

Владимир Сорокин


Россия сто лет плетется в хвосте Европы

В беседе с немецкой «Вельт» писатель Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним СССР: застой и усталость. У Сорокина есть квартира в Берлине, но и Россию он покинуть не может, так что живет между двумя странами. Из-за бесчеловечности Советского Союза Россия отстала от Европы, сокрушается писатель. Но, несмотря на критику, он подчеркивает, что никто его не притесняет.

Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним Советским Союзом: застой, усталость, истерический страх перед оппозицией. В беседе он объясняет, почему писатель не имеет права бояться, и как функционирует литературный шаманизм.

В последнем романе Владимира Сорокина «Манарага» работающий нелегально высококлассный повар рассказывает о своих тайных занятиях: по желанию состоятельных клиентов он использует редкие первые издания классиков литературы в качестве топлива во время шикарно обставленных кулинарных ритуалов. «Book'n'Grill» — типично сорокинская идея в духе русской фантастики от Гоголя до Булгакова.

Это типично для родившегося в 1955 году автора: никогда не ясно, говорит ли он о своей антиутопии серьезно или насмехается над людьми, ждущими апокалипсиса. То, что он часто смеется, указывает скорее на последнее. Хотя Сорокин большую часть времени живет в Шарлоттенбурге (район в Берлине — прим. перев.), для нашего разговора в Берлинском доме литераторов он попросил пригласить переводчицу.

Вопросы он понимает без проблем, отвечает на них медленно и продуманно. В особо важных местах он уточняет перевод или вставляет в речь немецкие выражения, например, говоря о еде. В самом конце, уже собираясь позировать для фотографии на улице, он говорит мне кое-что по-немецки, пару утешительных слов на прощанье: «Мы будем продолжать читать и продолжать писать».

— У вас есть квартира в Шарлоттенбурге. Как протекает ваша жизнь между Берлином и Москвой?

— Я живу в двух странах: в стране порядка и в стране беспорядка. Летом и зимой я в Москве, весной и осенью — в Берлине. Я как бы между двумя полюсами магнита, причем точно не могу сказать, какой из полюсов положительный, а какой отрицательный. Это дает мне энергию, необходимую для литературного процесса.

— Почему летом и зимой вы в Москве?

— Я же русский, и если зимой нет снега, то я впадаю в депрессию. В феврале я снова туда поеду. А летом в Берлине мне слишком жарко, и кроме того, слишком много туристов.

— Политическая ситуация играет в таком образе жизни какую-то роль?

— Это просто моя личная форма существования, она не имеет никакого отношения к политике, в России мне пока дают спокойно жить.

— Какой вам видится сегодняшняя ситуация в России? Вы верите еще в возможность преодоления путинского режима?

— В России сегодня застой, страна застряла, как автомобиль в болоте: колеса крутятся, грязь летит во все стороны. Как долго это продлится, не знает никто. Россия — непредсказуемая страна. Общая атмосфера напоминает немного 1983-84 годы — тяжелая экономическая ситуация, все устали от правителей. Тогда тоже никто не знал, что через два-три года произойдут радикальные перемены.

— В эпоху застоя, например, при Хонеккере в ГДР, существовало оппозиционное движение. Сегодня же создается впечатление, что оппозиция в России все время уменьшается.

— Власть предержащие делают все, чтобы запугать противников. Они страдают от своеобразной паранойи, от истерического страха перед любой оппозицией. В то же время постоянно усиливается усталость населения. Причины прежде всего экономические. Это как химический процесс. Если смесь становится слишком насыщенной, то там выпадают кристаллы протеста.

— Как вы думаете, Запад правильно поступает, например, вводя санкции из-за войны на Украине?

— Сегодняшняя ситуация напоминает ту, которая была в начале 80-х годов после введения советских войск в Афганистан. Отношения с Западом очень плохие, Путин и его люди оказались в ситуации, которую в шахматах называют цугцвангом: их позиция плохая, и каждый дальнейший ход сделает ее еще хуже. Западу понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять, что это за власть. Но сейчас он это понял.

— Вы только что сказали, что вас самого оставили в покое. Какова ваша роль в русской общественной жизни?

— Пока мне не мешают ни жить, ни работать, но, конечно, случиться может всякое. Еще в советское время, в конфронтации с КГБ, я понял, что у писателя есть только две возможности: или ты пишешь, или ты боишься. Если боишься, то писать не надо. Если же ты пишешь, то нельзя бояться. Tertium non datur — третьего не дано.

— В нулевые годы вас воспринимали как ярого критика путинизма, а ваши сатирические произведения, такие как «Голубое сало» или «День опричника», бросали вызов общественности да и органам юстиции в России. Сегодня же с Путина берут пример по всему миру — от Эрдогана и Трампа до Латинской Америки. Может быть, сегодня ваши произведения стали еще актуальнее?

— Я не публицист и не социолог, я пишу фантастику. В конечном итоге меня больше интересует метафизика, чем политика.

— Трамп и трампизм вас не могут привлечь как литературный материал?

— В принципе все это симптомы начала XXI века. Путин использует ностальгию по советской эпохе, Трамп изображает из себя чисто внешне образец крепкого белого парня, идеал 50-60-х годов, золотого века Америки. Путин презентует населению старые мифы в новой упаковке. Трамп и Путин очень похожи, потому что оба играют на темных сторонах коллективного сознания и таким образом манипулируют им.

— Один из лейтмотивов вашего творчества — конфронтация традиционного и гиперсовременного. Действие «Манараги» происходит в недалеком будущем, в котором печатное слово неожиданно обрело большую ценность: книги служат топливом для декадентского кулинарного тренда «Book'n'Grill». Кроме того, редкие оригинальные издания с помощью «молекулярной техники» становятся массовым товаром, воспроизводимым в любом количестве.

— Действительно, в «Манараге» речь идет о будущем печатной книги, о вопросе, в какой форме книги могут продолжить существование. Я считаю, что имею моральное право написать подобный роман, потому что в нулевые годы мои книги действительно сжигали на площадях, и делали это члены пропутинской молодежной организации «Наши».

— В мире «Манараги» книги утратили свою первоначальную функцию, потому что люди через трансплантаты в мозгу обладают всеми знаниями, накопленными в мире. Если сегодня мы посмотрим на наши смартфоны, то эта фантазия недалека от действительности. Люди вновь разучатся читать?

— Чтение сохранится, но мы входим в эпоху тотальной визуализации. Бумага больше не понадобится. Книги сохранятся, возможно, как дорогой фетиш для любителей старины. Но не исключено, что это только моя личная утопическая версия.

— Еда играет у вас большую роль, при том не только в новом произведении. Рассказчик — высококлассный повар, чье мастерство жарки на пламени горящих книг описывается очень точно, буквально поминутно. Вы сами умеете готовить?

— Да, и очень люблю это делать. Приготовление и подача блюд на стол — нечто очень важное, столь же важное, как эротика. Это занятие завораживает и вдохновляет. Я люблю готовить русские и китайские блюда. Но немецкую голубую форель тоже смогу сделать.

— Дигитализация и клонирование — среди ваших больших тем, в том числе и в эстетическом смысле как имитация голосов и способов повествования. Ваши произведения — постоянный диалог с классиками русской литературы, например, в виде пародий на Чехова или Набокова в «Голубом сале» или «Метели», в которой деревенский роман XIX века вдруг превращается в фантастику. И в «Манараге» есть гротескная история в духе Толстого. Что для вас важнее — низвержение памятников или почтительное отношение к ним?

— Это некая смесь. Новый способ прочтения классики, которой рано или поздно грозит стать музеем. И вот там они будут стоять, эти памятники, покрытые пылью. Я пытаюсь пробудить их к жизни. Это очень индивидуальный процесс, который трудно описать. Я на несколько дней сливаюсь, скажем, с Достоевским, живу его жизнью. Для меня это не пародия, которая должна смешить, моя цель гораздо глубже. Я слишком люблю классиков, чтобы выставлять их на посмешище.

— Вы не считаете это чем-то вроде одержимости? Похожей, например, на состояние, когда в шамана или экстрасенса вселяется дух умершего и начинает через него говорить?

— Да, точно. Это мой личный шаманизм. Я практикую его уже очень давно.

— А такое происходит только с русскими писателями? Вы не смогли бы стать одержимым Прустом или Джойсом?

— Это можно делать только на своем родном языке, даже несмотря на то, что в «Манараге» есть многостраничный пассаж некого «Нео-Заратустры»…

— …на котором жарится кусок мяса сверхчеловека.

— Точно. Существует очень хороший перевод Ницше на русский, который я читал. Прекрасный язык.

— Вы считаете себя оптимистом?

— Я пессимистический оптимист. Можно строить бесконечные фантазии о будущем развитии, но точно предсказать его нельзя. Я думаю, что Европа обладает прочным фундаментом в виде христианской этики, которая вырабатывалась в течение многих столетий. Этот прочный фундамент так просто не разрушить. Под «христианской этикой» я понимаю взаимоотношения между людьми, и тут больших изменений не произошло, в отличие от экономики. Россия же уже сто лет плетется у Европы в хвосте. В XX веке в России была предпринята попытка разрушить человеческое начало, сострадание, религию. Из человека хотели сделать машину. И хотя это полностью сделать не удалось, но отставание от остальной Европы составляет приблизительно сто лет.

— Каких современных авторов вы цените? Вы читаете, например, Мишеля Уэльбека (Michel Houellebecq)?

— Да, конечно. Но я не наблюдаю большого количества выдающихся новых авторов, скорее в этом отношении сейчас застой. Есть писатели, которые меня интересуют: например, Кристиан Крахт (Christian Kracht), Брет Истон Эллис (Bret Easton Ellis) и Джонатан Литтелл (Jonathan Littell). «Гламорама» Эллиса великолепна. Что касается литературы, то тут я наркоман, предпочитающий тяжелые наркотики, такие как Кафка или Набоков, а таких авторов сейчас как раз и нет. Ну а если пока нет новых звезд, то надо радоваться свету, еще льющемуся на нас со звезд старых.

Беседовал Рихард Кэммерлингс