?

Log in

No account? Create an account

Previous 25

Oct. 28th, 2019

jewsejka

Владимир Сорокин (комментарий) // «Forbes Life», 17 октября 2019 года




«Москва — имперский город, раздавленный вертикалью власти». Владимир Сорокин о новом спектакле, иррациональности России и жизни в Берлине

В московском театре «Практика» 30, 31 и 1 ноября будет показан спектакль «Занос» режиссера Юрия Квятковского по тексту Владимира Сорокина. Писатель рассказал о том, зачем ему театр, как литература влияет на будущее и чем Москва интереснее Берлина.

Свой текст писатель назвал «чем-то вроде пьесы» — несколько разностилевых частей, среди них одна написана «языком власти», изобретенным Сорокиным. В ответ драматургу режиссер Квятковский предлагает каждому зрителю надеть наушники и самому выбирать язык спектакля. Переключая каналы, можно слушать происходящее в разных уголках дома главного героя, голос Владимира Сорокина или текст Дмитрия Пригова, которому посвящена пьеса. Владимир Сорокин встретился с актерами и командой «Практики», где рассказал, что думает о жизни и современном театре. Театр «Практика» поделился мыслями автора с Forbes Life.


«Пьеса — это яма, а над ней металлический канат»

Театр — это довольно сложная и очень рискованная вещь. Мне столько раз бывало стыдно и невыносимо в зале. Я много раз уходил, в том числе со своих премьер. Пьеса — это такая яма, а над ней металлический канат. И вот актеры, режиссер идут по этому канату. Они могут свалиться либо в рутину, либо в пошлость. Их задача — пройти по канату, не упав.

Невозможно каждый год писать новый роман. Это пагубная вещь. Если не пишется, а у меня был такой период после «Сердец четырех» и до «Голубого сала», — 8 лет я пишу пьесы и киносценарии. Но русское кино вызывает только сочувствие. Пока, во всяком случае.

«Прошлое как ледник раздавило настоящее, и оно стало будущим»

У Михаила (главного героя «Заноса» – прим.) нет реального прототипа.

Один российский бизнесмен сказал, прочитав пьесу, что ящик с 69 кг золотого песка, если перевести сумму в доллары, — это ровно 2 лимона, стандартная сумма «заноса» наверх. Не знаю, как это получилось, откуда взялось. Я люблю это число. Это необъяснимая вещь. Эта новость меня вдохновила и успокоила.

Мне кажется, будущее давно наступило. То, что описано в пьесе, и есть будущее. Прошлое как ледник раздавило настоящее, и оно стало будущим.

Еда, водка, застолье – это единственное, что объединяет и успокаивает героев «Заноса». Потому что они находятся в тревожном состоянии, в таком ожидании опричного Годо.

Один человек рассказывал мне про 1937-й год. Как люди искусства, профессора запирались на дачах и пили месяцами. Это был вид побега от жуткой экзистенции. Герои «Заноса» делают то же самое.

«Я часто слышу разговоры людей бизнеса, бандитов, технарей»

Очень важна динамика трех частей. Они очень разные.

Мне хотелось, чтобы в «новоязе» третьей части не было никакого символизма. Единственное легкое совпадение: лошадь — лежать, но мне это просто понадобилось для начала. А потом я старался все-таки, чтобы ни у кого не возникло желания составить словарь языка новых опричников.

Неважно, что конкретно имеется в виду. (Не нужно расшифровывать все дословно). Я часто слышу разговоры людей бизнеса, бандитов, технарей. Лев Рубинштейн когда-то рассказал мне историю: он зашел в лифт вместе с двумя бандитского вида людьми. Пока поднимались, они между собой что-то оживленно обсуждали, ругались, спорили. Потом спросили: «Понимаешь, о чем мы говорим?». Он честно ответил, что не понимает, — «Повезло тебе».

Язык третьей части — это язык власти, который непонятен простым людям. Она многие столетия говорит на этом языке, требующем перевода. В этом напряжение последней части, в этом соль.

«Москва — имперский город, раздавленный вертикалью власти»

Берлин — такой же огромный, как Москва, но более разнообразный. Он более архитектурно и социально разнообразен, чем Москва и Подмосковье. Если Москва — это имперский город, раздавленный вертикалью власти, в котором люди не очень учитываются, то Берлин — это такое место, где учитываются и подразумеваются любые желания людей. Любое человеческое движение будет подхвачено городом в социальном плане.

В Москве для меня есть огромная разница между интерьером и экстерьером. Когда я выхожу на улицу, то попадаю совсем в другое пространство, которое многого требует от меня. Оно довольно агрессивно. В Берлине нет такого перехода. Я выхожу погулять и тяну за собой свой интерьер, и он разворачивается передо мной на каждом шагу. Зато в Москве есть такая вещь, как непредсказуемость. Если Германия — это страна порядка, то Россия — это парадигма иррациональности. Для писателя это Эльдорадо. Я не мог бы постоянно жить на западе. Но и задерживаясь в России, устаю от непредсказуемости, жесткости.

Oct. 3rd, 2019

jewsejka

Юрий Сапрыкин (интервью) // «Тайга.инфо», 3 октября 2019 года

Юрий Сапрыкин


Юрий Сапрыкин: Если президент умрет, появится «квази-Путин», который всех временно устроит

Фильм о писателе Владимире Сорокине «Сорокин трип» вышел на экраны в сентябре 2019 года. Один из его авторов, создатель образовательного интернет-проекта «Полка» и бывший главред журнала «Афиша» Юрий Сапрыкин рассказал Тайге.инфо о том, стал ли Сорокин мейнстримом, кому выгодно бросать его книги в картонный унитаз, почему творчество Егора Летова вновь становится модным, зачем читать русскую классику, что будет, если сегодня умрет Владимир Путин, и сможет ли Юрий Дудь стать президентом.

— У вас есть давний, но очень точный текст о Янке Дягилевой на «Афише». Сейчас в Новосибирске решается судьба дома, в котором она жила. Одни хотят его снести, а другие намерены присвоить зданию статус культурного наследия и сделать внутри музей сибирского панка. Насколько вообще естественно для Янки, которая была максимально непубличной, даже песни свои намеренно не записывала, любое увековечивание памяти?

— Хотелось бы понять, каков масштаб личности у тех, кто этим вопросом задается. Судя по всему, у этих людей все в порядке с самооценкой, и им кажется, что Янка до их масштабов как-то немножко не дотягивает. Да что говорить: Янка — это совершенно особенное явление, звезда, поэт от бога. В культуре фигур такой трагической остроты бывает мало. Если бы это зависело от меня, дом бы я безусловно сохранил, как-то подлатал, подправил и ничего бы в нем делать не стал бы. Даже бы, наверное, и доски [памятной] не вешал — просто пустой дом Дягилевой был бы идеальным, молчаливым памятником. Сами ее тексты, песни, они противоречат идеи какого-то обустройства, попыткам как-то улучшить бытовые условия, поудобнее разместиться в этой жизни, продавать билеты, что-то демонстрировать. Это все не из ее вселенной. Но дом хочется сохранить. Пусть он просто будет.

— Мне кажется, что интерес к Янке растет, и это не только из-за резонанса с домом. То же самое касается и ее друга Егора Летова. Как так произошло, что при жизни их преимущественно считали немытыми панками, а сейчас слушать «Гражданскую оборону», наоборот, признак прогрессивности? Я это замечаю даже по своему студенческому окружению.

— И я про свои студенческие годы так могу сказать: в начале 90-х слушать «ГрОб» было крайне прогрессивно; приятно, что есть какие-то неизменные вещи. Отношение к ним, как к маргиналам и экстремистам, было свойственно в основном культурным и медийным элитам и среднему классу. Людям, которые задают ту самую иерархию стандартов. И ровно в этой же среде случилась стремительная, хотя и не стопроцентная переоценка фигуры Летова, когда уже после его смерти вдруг возникло представление, насколько это значимая фигура в российской культуре в целом. Янка, Летов перестали восприниматься, как какая-то ересь.

Наверное, с точки зрения условного Мединского, Летов по-прежнему воспринимается, как похабный матершинник. Тем не менее, сейчас мы часто можем услышать, как песни «Гражданской обороны» звучат в каком-нибудь новом российском фильме или сериале, и это почти что золотой стандарт. Это почти как дополнительная инъекция подлинности для этого кино.

— А когда и почему случилось это принятие?

— Это все происходит постепенно. Отчасти потому, что просто проходит время, и люди, которые слушали Летова в молодости, становятся взрослее, их вкусы начинают существенно влиять на все вокруг. Как говорил в подкасте «Медузы» Борис Куприянов, мертвый Летов очень удобен для канонизации, потому что не может ни с кем поссориться, никого проклясть, не может еще раз поменять свои позиции и ускользнуть от захвата в бронзу и мрамор, как неоднократно делал при жизни. А сейчас да, пожалуйста, можно его возвеличивать, ставить памятники, пытаться приспособить на свои знамена. Это искушение для многих и многих.

— Писателя Владимира Сорокина, героя вашего с Антоном Желновым недавно вышедшего фильма «Сорокин трип», еще в начале нулевых тоже считали маргиналом и врагом России. Разъяренные бабушки, собравшись у Большого театра, бросали его книжки в картонный унитаз. А какую нишу в российской культуре он занимает сегодня?

— Никто его маргиналом в 2000-х не считал. Бабушки у Большого — это совершенно искусственная политтехнологическая акция наподобие той, что вы могли наблюдать вокруг новосибирского оперного и спектакля «Тангейзер». Не было никакого общественного возмущения ни по поводу Сорокина тогда, ни по поводу «Тангейзера» сейчас — были просто люди, которые в своих карьерных целях пытались представить дело с выгодной им стороны. Наверное, точно также лет через 20 кто-то скажет: что за странное время было в России в 2010-е годы, безобидный спектакль Тимофея Кулябина считался всеми чудовищным кощунством. Нет, не считался. И Сорокин в 2000-х не считался маргиналом. Более того, признание его, как какой-то безусловно значимой литературной величины произошло уже в 1990-е, когда издательство Ad Marginem выпустило собрание его сочинений в двух томах.

Выход книжек такого масштаба эту канонизацию практически уже завершил. С тех пор это писатель номер один или, как минимум, писатель в первой тройке (если уж нужно выстраивать какие-то иерархии). Это такая неподвижная звезда, на которую приходится ориентироваться, даже если ничего нового она не издает.

— Тогда стал ли Сорокин мейнстримом?

Read more...Collapse )

беседовал Олег Циплаков

Sep. 17th, 2019

jewsejka

Лев Оборин // «Полка», 16 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Алхимик

Лёд и сахар, теллур и кал: Владимир Сорокин заворожён простыми и универсальными субстанциями, он переносит их из текста в текст. По случаю выхода фильма «Сорокин Трип» «Полка» пробует разобраться, зачем эти субстанции нужны и что они символизируют.

Говно

Словом «калоед» Сорокина начали обзывать со времён акции «Идущих вместе», когда книги писателя бросали в картонный унитаз. Действительно, экскременты у него появляются постоянно; их присутствие в тексте деликатно подчёркивает уже дизайн книжных обложек. Начиная с «Нормы», где каждый житель советской страны обязан ежедневно съесть брикетик детского кала, силой символизации превращённый в некое возвышенное выражение коллективной идентичности, в текстах Сорокина появляются «универсальные субстанции». Сахар, теллур… О них ниже, а первым было говно.

В старом тексте о Сорокине Вячеслав Курицын вспоминал: «Однажды я вёл в одном московском вузе семинар по творчеству Сорокина и спросил студентов: «Почему именно экскременты стали у этого писателя универсальной метафорой?» Среди культурологических и социологических версий была и такая: «Какашки — это ведь то, что всех нас объединяет». В «Норме» (и только в «Норме») универсальная субстанция нефантастична и в то же время призрачна. Она присутствует в нашей жизни каждый день, но скрывается за умолчаниями — так и у Сорокина только дети готовы назвать какашки какашками, хотя все понимают, о чём речь. Но когда говно оказывается на пьедестале, умолчание выворачивается наизнанку.

Нарушение скатологических табу — излюбленное занятие карнавальной культуры, от «Декамерона» и «Гаргантюа и Пантагрюэля» до детских анекдотов. Универсальность говна — ещё и в том, что оно может быть не только метафорой советской принудиловки. (Тот же Курицын: «…Экскременты у Соpокина теплы и пpаздничны — постольку, поскольку они только экскременты, а не метафоpа бытия или жызни в отдельно взятой за известное место стpане».) Кал может по-прежнему быть предельно неуместным: скажем, в рассказе «Сергей Андреевич» это кал учителя, только что вдохновенно рассказывавшего ученикам про лес (и этот кал нужно уничтожить — съесть, разумеется), а в рассказе «Проездом» испражнение на макет юбилейного альбома взламывает код производственного, соцреалистического рассказа — и хранитель стилистики по фамилии Фомин не может этого допустить — вовремя подставляет ладони, и макет остаётся неосквернённым.

В других случаях говно остаётся частью ритуалистики. В «Обелиске», одном из самых шокирующих сорокинских рассказов, мы встречаемся с посмертной властью патриарха семьи (чьи осиротевшие родственники по-прежнему исполняют обряд с «соками говн»). В «Зерkalе» логического завершения достигает дискурс гурманства: герой ведёт дневник испражнений, характеризуя позывы к нему как «опьяняющую лапидарность» или «плавную поступательность», а получившимся антиблюдам давая названия вроде «Трёхколесный велосипед» или «Хиросима». Наконец, в «Дне опричника» и «Губернаторе» мы наблюдаем репризу «Нормы» — только без эвфемизмов: советская совестливость отринута, и в новосредневековой России стыдиться нечего. Пердение в газовую трубу и испражнение с берёзовой ветки здесь часть юбилейных патриотических спектаклей.

Сало

Главное сало у Сорокина, конечно, голубое: оно вырабатывается под кожей клонов русских писателей и обладает убийственно-фантастическими свойствами. Если его загрузить в реактор на Луне, оно будет поставлять вечную энергию, а если Сталин впрыснет его себе в мозг, то этот мозг вырастет до размеров Вселенной. Голубое сало в романе — не слишком сальное: мы по большей части видим его в замороженном виде (см. «Лёд»).

Read more...Collapse )

Feb. 1st, 2019

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "Welt+", 29. Januar 2019

via ИНОСМИ.ru

Владимир Сорокин


Россия сто лет плетется в хвосте Европы

В беседе с немецкой «Вельт» писатель Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним СССР: застой и усталость. У Сорокина есть квартира в Берлине, но и Россию он покинуть не может, так что живет между двумя странами. Из-за бесчеловечности Советского Союза Россия отстала от Европы, сокрушается писатель. Но, несмотря на критику, он подчеркивает, что никто его не притесняет.

Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним Советским Союзом: застой, усталость, истерический страх перед оппозицией. В беседе он объясняет, почему писатель не имеет права бояться, и как функционирует литературный шаманизм.

В последнем романе Владимира Сорокина «Манарага» работающий нелегально высококлассный повар рассказывает о своих тайных занятиях: по желанию состоятельных клиентов он использует редкие первые издания классиков литературы в качестве топлива во время шикарно обставленных кулинарных ритуалов. «Book'n'Grill» — типично сорокинская идея в духе русской фантастики от Гоголя до Булгакова.

Это типично для родившегося в 1955 году автора: никогда не ясно, говорит ли он о своей антиутопии серьезно или насмехается над людьми, ждущими апокалипсиса. То, что он часто смеется, указывает скорее на последнее. Хотя Сорокин большую часть времени живет в Шарлоттенбурге (район в Берлине — прим. перев.), для нашего разговора в Берлинском доме литераторов он попросил пригласить переводчицу.

Вопросы он понимает без проблем, отвечает на них медленно и продуманно. В особо важных местах он уточняет перевод или вставляет в речь немецкие выражения, например, говоря о еде. В самом конце, уже собираясь позировать для фотографии на улице, он говорит мне кое-что по-немецки, пару утешительных слов на прощанье: «Мы будем продолжать читать и продолжать писать».

— У вас есть квартира в Шарлоттенбурге. Как протекает ваша жизнь между Берлином и Москвой?

— Я живу в двух странах: в стране порядка и в стране беспорядка. Летом и зимой я в Москве, весной и осенью — в Берлине. Я как бы между двумя полюсами магнита, причем точно не могу сказать, какой из полюсов положительный, а какой отрицательный. Это дает мне энергию, необходимую для литературного процесса.

— Почему летом и зимой вы в Москве?

— Я же русский, и если зимой нет снега, то я впадаю в депрессию. В феврале я снова туда поеду. А летом в Берлине мне слишком жарко, и кроме того, слишком много туристов.

— Политическая ситуация играет в таком образе жизни какую-то роль?

— Это просто моя личная форма существования, она не имеет никакого отношения к политике, в России мне пока дают спокойно жить.

— Какой вам видится сегодняшняя ситуация в России? Вы верите еще в возможность преодоления путинского режима?

— В России сегодня застой, страна застряла, как автомобиль в болоте: колеса крутятся, грязь летит во все стороны. Как долго это продлится, не знает никто. Россия — непредсказуемая страна. Общая атмосфера напоминает немного 1983-84 годы — тяжелая экономическая ситуация, все устали от правителей. Тогда тоже никто не знал, что через два-три года произойдут радикальные перемены.

— В эпоху застоя, например, при Хонеккере в ГДР, существовало оппозиционное движение. Сегодня же создается впечатление, что оппозиция в России все время уменьшается.

— Власть предержащие делают все, чтобы запугать противников. Они страдают от своеобразной паранойи, от истерического страха перед любой оппозицией. В то же время постоянно усиливается усталость населения. Причины прежде всего экономические. Это как химический процесс. Если смесь становится слишком насыщенной, то там выпадают кристаллы протеста.

— Как вы думаете, Запад правильно поступает, например, вводя санкции из-за войны на Украине?

— Сегодняшняя ситуация напоминает ту, которая была в начале 80-х годов после введения советских войск в Афганистан. Отношения с Западом очень плохие, Путин и его люди оказались в ситуации, которую в шахматах называют цугцвангом: их позиция плохая, и каждый дальнейший ход сделает ее еще хуже. Западу понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять, что это за власть. Но сейчас он это понял.

— Вы только что сказали, что вас самого оставили в покое. Какова ваша роль в русской общественной жизни?

— Пока мне не мешают ни жить, ни работать, но, конечно, случиться может всякое. Еще в советское время, в конфронтации с КГБ, я понял, что у писателя есть только две возможности: или ты пишешь, или ты боишься. Если боишься, то писать не надо. Если же ты пишешь, то нельзя бояться. Tertium non datur — третьего не дано.

— В нулевые годы вас воспринимали как ярого критика путинизма, а ваши сатирические произведения, такие как «Голубое сало» или «День опричника», бросали вызов общественности да и органам юстиции в России. Сегодня же с Путина берут пример по всему миру — от Эрдогана и Трампа до Латинской Америки. Может быть, сегодня ваши произведения стали еще актуальнее?

— Я не публицист и не социолог, я пишу фантастику. В конечном итоге меня больше интересует метафизика, чем политика.

— Трамп и трампизм вас не могут привлечь как литературный материал?

— В принципе все это симптомы начала XXI века. Путин использует ностальгию по советской эпохе, Трамп изображает из себя чисто внешне образец крепкого белого парня, идеал 50-60-х годов, золотого века Америки. Путин презентует населению старые мифы в новой упаковке. Трамп и Путин очень похожи, потому что оба играют на темных сторонах коллективного сознания и таким образом манипулируют им.

— Один из лейтмотивов вашего творчества — конфронтация традиционного и гиперсовременного. Действие «Манараги» происходит в недалеком будущем, в котором печатное слово неожиданно обрело большую ценность: книги служат топливом для декадентского кулинарного тренда «Book'n'Grill». Кроме того, редкие оригинальные издания с помощью «молекулярной техники» становятся массовым товаром, воспроизводимым в любом количестве.

— Действительно, в «Манараге» речь идет о будущем печатной книги, о вопросе, в какой форме книги могут продолжить существование. Я считаю, что имею моральное право написать подобный роман, потому что в нулевые годы мои книги действительно сжигали на площадях, и делали это члены пропутинской молодежной организации «Наши».

— В мире «Манараги» книги утратили свою первоначальную функцию, потому что люди через трансплантаты в мозгу обладают всеми знаниями, накопленными в мире. Если сегодня мы посмотрим на наши смартфоны, то эта фантазия недалека от действительности. Люди вновь разучатся читать?

— Чтение сохранится, но мы входим в эпоху тотальной визуализации. Бумага больше не понадобится. Книги сохранятся, возможно, как дорогой фетиш для любителей старины. Но не исключено, что это только моя личная утопическая версия.

— Еда играет у вас большую роль, при том не только в новом произведении. Рассказчик — высококлассный повар, чье мастерство жарки на пламени горящих книг описывается очень точно, буквально поминутно. Вы сами умеете готовить?

— Да, и очень люблю это делать. Приготовление и подача блюд на стол — нечто очень важное, столь же важное, как эротика. Это занятие завораживает и вдохновляет. Я люблю готовить русские и китайские блюда. Но немецкую голубую форель тоже смогу сделать.

— Дигитализация и клонирование — среди ваших больших тем, в том числе и в эстетическом смысле как имитация голосов и способов повествования. Ваши произведения — постоянный диалог с классиками русской литературы, например, в виде пародий на Чехова или Набокова в «Голубом сале» или «Метели», в которой деревенский роман XIX века вдруг превращается в фантастику. И в «Манараге» есть гротескная история в духе Толстого. Что для вас важнее — низвержение памятников или почтительное отношение к ним?

— Это некая смесь. Новый способ прочтения классики, которой рано или поздно грозит стать музеем. И вот там они будут стоять, эти памятники, покрытые пылью. Я пытаюсь пробудить их к жизни. Это очень индивидуальный процесс, который трудно описать. Я на несколько дней сливаюсь, скажем, с Достоевским, живу его жизнью. Для меня это не пародия, которая должна смешить, моя цель гораздо глубже. Я слишком люблю классиков, чтобы выставлять их на посмешище.

— Вы не считаете это чем-то вроде одержимости? Похожей, например, на состояние, когда в шамана или экстрасенса вселяется дух умершего и начинает через него говорить?

— Да, точно. Это мой личный шаманизм. Я практикую его уже очень давно.

— А такое происходит только с русскими писателями? Вы не смогли бы стать одержимым Прустом или Джойсом?

— Это можно делать только на своем родном языке, даже несмотря на то, что в «Манараге» есть многостраничный пассаж некого «Нео-Заратустры»…

— …на котором жарится кусок мяса сверхчеловека.

— Точно. Существует очень хороший перевод Ницше на русский, который я читал. Прекрасный язык.

— Вы считаете себя оптимистом?

— Я пессимистический оптимист. Можно строить бесконечные фантазии о будущем развитии, но точно предсказать его нельзя. Я думаю, что Европа обладает прочным фундаментом в виде христианской этики, которая вырабатывалась в течение многих столетий. Этот прочный фундамент так просто не разрушить. Под «христианской этикой» я понимаю взаимоотношения между людьми, и тут больших изменений не произошло, в отличие от экономики. Россия же уже сто лет плетется у Европы в хвосте. В XX веке в России была предпринята попытка разрушить человеческое начало, сострадание, религию. Из человека хотели сделать машину. И хотя это полностью сделать не удалось, но отставание от остальной Европы составляет приблизительно сто лет.

— Каких современных авторов вы цените? Вы читаете, например, Мишеля Уэльбека (Michel Houellebecq)?

— Да, конечно. Но я не наблюдаю большого количества выдающихся новых авторов, скорее в этом отношении сейчас застой. Есть писатели, которые меня интересуют: например, Кристиан Крахт (Christian Kracht), Брет Истон Эллис (Bret Easton Ellis) и Джонатан Литтелл (Jonathan Littell). «Гламорама» Эллиса великолепна. Что касается литературы, то тут я наркоман, предпочитающий тяжелые наркотики, такие как Кафка или Набоков, а таких авторов сейчас как раз и нет. Ну а если пока нет новых звезд, то надо радоваться свету, еще льющемуся на нас со звезд старых.

Беседовал Рихард Кэммерлингс

Jan. 23rd, 2019

jewsejka

Aureliano Tonet et Brigitte Salino // "Le Monde", 19 janvier 2019

«Дау» в Париже сеет смуту и разбрасывается рублями: перевод лонгрида «Le Monde»

В самой влиятельной французской леволиберальной газете Le Monde вышел огромный и пугающий текст, посвященный проекту «ДАУ» Ильи Хржановского. Он стартует 24 января в Театре Шатле, Театре де ля Вилль и Центре Помпиду. В день 101-летия Льва Ландау Кино ТВ публикует авторский перевод статьи, сделанный Зинаидой Пронченко.

Авторы оригинального текста: Аурелиано Тоне и Бриджитт Салино (Aureliano Tonet et Brigitte Salino).


<...>Collapse )

Российский писатель Владимир Сорокин приглашён писать сценарий, и в апреле 2008-го первые сцены снимаются в Петербурге и Москве. Затем Хржановский берёт паузу, едет в Харьков, где «всё сильно дешевле». Своего рода спасение, учитывая, что первичный бюджет в 5,9 миллионов евро уже потрачен — «хотя съёмки толком и не начались» (Филипп Бобер).

Очень скоро проект меняет облик и размер. Хржановский занимает офис на величественной площади Свободы, в центре города-миллионника, в котором Ландау прожил большую часть своей жизни. Режиссёр одержим безумной идеей: заново отстроить институт, таким, каков он был в советские годы. Местом стройки выбран заброшенный бассейн. Перед художниками-постановщиками и костюмерами ставится задача воссоздать вплоть до мельчайших деталей (от звука поливальных машин до нижнего белья) дух эпохи.

Сорокина просят на выход: тут уже не снимается кино, а разыгрывается человеческая комедия, в застенках. Ведь Хржановский хочет, чтобы институт функционировал денно и нощно, а кому не нравятся новые порядки — до свиданья… Герои оказываются в тени гения и под пятой диктатуры. Всё это на деньги богатейшего бизнесмена Сергея Адоньева, которому Филипп Бобер поспешно уступает права. Кастинг принимает дантовские пропорции. Людей прослушивают тысячами, каждому столу нужны мозги, станку — рабочие руки. Хржановский активно пользуется своими «связями». Благодаря старому другу, математику и физику, а ныне предпринимателю Дмитрию Фальковичу, он знакомится с Никитой Некрасовым, учёным из Принстона, чьи исследования курирует нобелевский лауреат по физике Дэвид Гросс. Оба приезжают в Харьков, Некрасов аж на несколько месяцев, Гросс — всего на пару дней. Но уже пошёл эффект домино: подтягиваются и другие учёные, и не из последних: китаец Синг-Тунг Яу, лауреат премии Филдса в 1982-м, и итальянец Карло Ровелли, специалист по квантовому притяжению.

<...>Collapse )
Tags:

Nov. 7th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)



Владимир Сорокин на фестивале #Словоново

Oct. 1st, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (видео-интервью) // «Настоящее время», 1 октября 2018 года




«В России палач и жертва превратились в кентавра, их трудно разделить». Интервью Владимира Сорокина

Владимир Сорокин — автор книг "День опричника", "Ледяная трилогия", "Пир", "Норма", "Очередь", 12 пьес и 5 киносценариев. Многие считают его провокатором. В 2002 году Сорокина обвинили в России в распространении порнографии, а прокуратура открыла на него дело по статье 242 УК РФ (позже оно было закрыто). Тогда же члены молодежного прокремлевского движения "Идущие вместе" демонстративно уничтожили книгу "Голубое сало", выкинув ее в пенопластовый унитаз. Их возмущение вызвало то, что в романе Сталин занимается сексом с Хрущевым, а Толстой оказывается мазохистом. Писатель назвал эту акцию "государственным онанизмом".

Телеканал "Настоящее Время" встретился с Сорокиным в Черногории и расспросил, почему в его книгах так много "графичного", визуально яркого насилия.


— В одном из ваших рассказов четко видно, как впервые ребенок видит жестокость: видит и потом, видимо, воспроизводит. Я правильно уловил вашу мысль, что человек не рождается жестоким с самого начала? Что жестокость начинается с примера, который он видит вокруг себя?

— Да, конечно. Я вырос в тоталитарном государстве, где жестокостью было пропитано все. Она, как воздух, заполняла все. Я вспомнил Крым: я помню очень хорошо одно из первых детских впечатлений. Мне было, по-моему, лет девять. Мы с отцом приехали в Алупку и сняли такой почти сарайчик. Во дворе сарайчика росло совершенно чудесное персиковое дерево. На дерево можно было забраться, оно было разлапистое.

И вот я забираюсь, срываю персик, он мягкий, шершавый. И вдруг из-за забора слышу какие-то странные хлюпающие звуки. А потом я понял, что это соседи. Там жила семья: жена, выпивающий муж и отец этой жены. Я разобрал, что это за звуки — это муж бил старика. Наконец, тот отчаянно спросил: "За что ты меня бьешь?" А тот говорит: "Да потому что хочется".

Сочетание этой идиллии, этого персика и вот этих странных всхлипов и ударов — вот, собственно, наша жизнь.

Все советское детство, юность — это было непрерывное столкновение с насилием. Везде: в детском саду, в школе, на улице с хулиганьем, дома с советскими родителями и так далее. Советские люди не могли выбирать. За них выбирало государство: начиная от сигарет, которые они должны были курить, до всего остального. Первое поколение, которое что-то стало выбирать само, &mdash; я думаю им сейчас, наверное, лет 30-35.

Этот колоссальный опыт насилия, как ледник, ползет, конечно, за постсоветским человеком. И этот опыт насилия властью сейчас активно используется в виде пещерного страха, чтобы пугать массы.

— Было ли когда-нибудь у вас такое, чтобы какой-нибудь очень авторитетный бандит сказал вам, что ему очень нравятся ваши книги? Или, наоборот, что ему они очень не нравятся?

— Знаете, когда был скандал с "Голубым салом", и на меня завели уголовное дело, я шел по Ленинскому проспекту в Москве. И вдруг передо мной остановился классический бандитский джип. Открылось окно и соответствующий персонаж говорит: "Глаза у тебя честные. Какого *** они к тебе привязались?" После этого окно закрылось, и он уехал.

Есть разные бандиты на самом деле. Есть очень целомудренные, которые не любят мат, например, в общественных местах. Нет, ну были люди, конечно, какие-то знакомые знакомых, которые говорили в мой адрес какие-то хорошие слова. Но они такие же циники, им это в забаву все: тексты, где есть мат, где есть насилие, какая-то брутальная сексуальность — это кайф.

Один отставной военный написал гневное письмо, и ясно почему: потому что мат в моих книгах разрушал сакральный язык подавления подчиненных.

— У людей в России вдруг появилось ощущение, что им очень нужна нормальная полиция, для того, чтобы сосед, которого вы наблюдали с персикового дерева, не мог бить. Просто нормальный участковый, не какой-то фантастический сверхперсонаж, не сотрудник госбезопасности, не бандит, который наверняка думает, что он восстанавливает справедливость. Просто обычный хороший полицейский, который просто делает свое дело. Это так?

— Это голос молодого здорового поколения. Я живу между Берлином и Подмосковьем. В Берлине редко бывает, когда я вижу полицейских, но вижу. Но там, конечно, за километр чувствуется, что идут твои вооруженные защитники, и в любой ситуации ты можешь на них рассчитывать. В Москве, когда я вижу полицию — понимаю, что собственно, идут вооруженные бандиты просто, которых лучше обойти.

— Я уверен, что вы это знаете, что вдруг во всем мире одновременно появилось движение #MeToo или #ЯНеБоюсьСказать. Очень много мужчин и женщин, посмотрев друг другу в глаза, поняли, что они причиняли насилие бесконечное количество раз. Как вам кажется, это универсальная история для всего мира? И начнется ли с этого момента какая-то точка невозврата к нетерпимости?

— В России палач и жертва уже давно превратились в такого кентавра, они вместе существуют. Их очень трудно разделить. У них такой вечный половой акт идет. И, учитывая, что власть это активно использует, ей как раз невыгодно никакое покаяние. Это идет к чему-то бОльшему, но очень медленно, как мне кажется. Хотя опять же об этом надо спросить молодых людей.

— В ваших книгах многие совершенно справедливо видят предсказание ближайшего будущего. Вот рассказ "Белый квадрат". Один из его аспектов — ближайшее будущее людей, которые сейчас занимаются специфическим развращением людей на телевидении и делают это довольно профессионально. Это действительно, может в каком-то виде для них закончиться кровавой историей, или нет?

— Я не предсказываю в своих книгах, я принимаю некие волны. То есть я пользуюсь некой внутренней антенной, в которой больше интуиции, чем опыта. То, что выходит из-под пера, меня скорее удивляет. Но, собственно, я должен удивить сначала себя. Если это получается, это уже хорошо. Если я не чувствую, что получится текст, который меня удивит, я стараюсь занять руки чем-то другим. Писатель — это машина такая, она сидит за столом и заполняет бумагу или экран некими буквами, а потом люди говорят, что "мы не можем обойтись без этих букв". Это абсолютно загадочный процесс.

Беседовал Тимур Олевский

Sep. 23rd, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Москвич», 21 сентября 2018 года

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин: «Как читать мой рассказ? Встать с восходом солнца, наполнить ведро водой, раздеться догола…»

В книжных магазинах появилась книга Владимира Сорокина «Белый квадрат». Эта жесткая, нетипичная для позднего Сорокина книга возвращает нас к ранним экспериментам писателя. Игорю Шулинскому захотелось задать шесть неудобных вопросов Владимиру Георгиевичу.

— Володя, поздравляю с выходом книги! При чтении ваших рассказов меня порой охватывал такой же леденящий ужас, как и при чтении «Благоволительниц», книги, к которой, как я знаю, мы оба относимся с почтением. Отчего после относительно «удобоваримых», европейских, вполне приличных по форме текстов вы вновь заставляете читателей окунуться в эту жуть, леденящую кровь?

— Игорь, я стараюсь, чтобы все мои книги были разными не по чисто формальной установке. Мне неинтересно писать один и тот же текст, как делают большинство писателей, имеющих однажды найденный «неповторимый стиль». Этот стиль волей-неволей тащит за собой и все старое, давно найденное и осмысленное. По сути, они пишут всю жизнь одну книгу. И пусть продолжают! Мне же хочется каждый раз удивить себя. Вопрос «куда я вернулся» в новом тексте не совсем релевантный. Я вылез из старой кожи, вернулся к столу, чтобы добавить нечто новое к давно начатому разговору на бумаге.

— Отечественная критика, а также многие читатели восприняли «Белый квадрат» как книгу политическую, с ярким либеральным звучанием. Я не говорю «антиправительственным», но тема неприятия современной российской жизни в ней явно просматривается. Ее нельзя скрыть. Но вы-то писатель отстраненный, скорее «нависающий» над событиями, а не «утопающий» в них, какими бы неприятными они вам ни казались. Надо признать, что рассказ «В поле» как раз работает на голос тех читателей и критиков, кто не уделяет внимания вашей, Володя, метафизике, а рассматривает этот текст в таком прямом политическом, деструктивном ключе.

Ну а ваши интервью, они, похоже, оправдывают тех, кто так считает. Вот, например, «Большевизм — это было, собственно, не преступление против человечности, а против Человека вообще, как феномена. Они хотели отменить человека вообще, как хомо сапиенс… Дело в том, что в конце 1990-х все-таки не разглядели это прошлое до конца. Потому что не было государственного механизма отслоения от совка. А если этого не было, значит, не появилось дистанции и не смогли посмотреть на это объективно, как на собственную больную ногу… Не было такого понимания, что нога ведь поражена гангреной! И если ее не ампутировать сейчас, то она отравит тебя и ты превратишься в зомби».

Неужели это сказал Сорокин? Что, большевизм и наша современная действительность повредили вашу девственную отстраненность, ваш эффект присутствия вовне, и вы дали слабину, сдали позицию?


— Интерпретация моих книг не моя проблема. Безусловно, мне интересно то, что вызывает текст в голове умного человека, но все равно я не очень беру на веру некоторые рассуждения. У нас у всех разная психосоматика. В «Белом квадрате» есть разнообразные миры, прошу прощения за банальность. Рассказ «В Поле» (не «В поле»!) я считаю вполне дружащим с метафизикой: тело девушки в конце поглощает все идеологические и социальные атрибуты времени, мундиры палачей, синяки жертв — все растворяется в этом теплом, дрожащем от эроса теле. Мой рассказ «Проездом» тоже в свое время считали антисоветской сатирой. Я был не против, безусловно. Но его антисоветскость — побочный эффект, не более того. Да, «В Поле» я использовал узнаваемые атрибуты путинского времени, так же как в «Проездом» — брежневского. Но времена проходят, правители сменяются, а метафизика остается. Так что я не сдал позицию.

Отрывок из рассказа «В Поле»:

«В собранной из ДСП и картона, выкрашенной под бетон камере Мейерхольд в одних черных сатиновых трусах лежал на кушетке. Руки его были пристегнуты браслетами к ее ножкам. Рядом стоял Родос в кителе, сапогах, с поролоновой палкой в руке. В углу лепился небольшой письменный стол с картонной папкой “Дело No 1939”.
— Признавайся, гадина! — заревел Родос и стал размашисто и показательно наносить удары поролоновой палкой по спине с кровоподтеками.
— Я старый, больной челове-е-е-ек!! — завопил Мейерхольд с такой силой, что кудряшки на его голове затряслись.
Толпа возбужденно зашумела, сотни смартфонов, планшетов и фотокамер поднялись над ней.
— Признавайся! Я из тебя бифштекс сделаю!
— Я ни в чем не виноват!! — вопил Мейерхольд. Родос стал бить его по ногам:
— Оставлю только голову! И руку! А остальное… вот! вот! вот!.. сделаю бифштексом!! И тебе, гадина троцкистская, скормлю!!
— Я ни в чем, ни в чем не винова-а-а-ат!! — вопил Мейерхольд.
— Ты винова-а-а-ат! — ревел Родос. — Ты — скрытый враг народа!!
Толпа одобрительно закричала и зааплодировала. Одиночки выкрикнули: “Позор!”, но их быстро выхватили из толпы полиция и казаки.
Родос размахивался, слегка замедленно бил и рычал. Мейерхольд вопил, трясясь и суча голыми ногами. Человек с мегафоном повторял свой текст для вновь подходящих. Так продолжалось 2 часа 42 минуты».


Read more...Collapse )

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)



Рустем Адагамов ("Facebook", 22.09.2018): Владимир Сорокин на фестивале #Словоново


Владимир Сорокин

Sep. 5th, 2018

jewsejka

Борис Соколов // "День", 5 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Черные журавли над Москвой

Книга Владимира Сорокина «Белый квадрат», только что вышедшая в московском издательстве Corpus, формально представляет собой сборник рассказов.

Но фактически она является целостным подразделением, объединенным общей мотивной структурой, как ранее «Пир» и «Сахарный Кремль». Объединяет рассказы сборника мотивы, связанные с авангардной живописью. Название книги — очевидное противопоставление «Черному квадрату» Малевича. А «Белому квадрату», в свою очередь, противостоит «Красная пирамида», точнее «пирамида красного рева». Здесь видится пародия извечное противостояние красных и белых в российской истории. «Пирамида красного рева» имеет своим основанием всю Красную площадь, но увидеть ее можно только в измененном состоянии сознания, в другой реальности. Она заражает людей красным ревом, чтобы нарушить внутренний строй человека, чтобы «человек перестал быть человеком». Коммунизм же — «это не светлое будущее, а красный рев сегодняшнего дня».

А вот как видится красная пирамида герою перед самой смертью: «Пирамида вибрировала, испуская красный рев. Он исходил из нее волнами, затопляя все вокруг, как цунами, уходя далеко за горизонт, во все стороны света. Люди были затоплены красным ревом. Они барахтались в нем. Идущие, едущие, стоящие, сидящие, спящие, мужчины, старики, женщины, дети. Красный рев накрывал их всех. Он яростно бил бил красной волной в каждого человека». Россияне оказываются отравлены красным ревом на века.

В рассказе «Ржавая девушка», используя идею Железного Дровосека из сказки Фрэнка Баума, Сорокин пародийно иллюстрируют ту мысль, что нынешние мигранты из стран Ближнего Востока и Африки дадут своеобразную «смазку» европейцам, особенно представителям беднейших слоев населения. В «Белом квадрате», посвященном режиссеру Кириллу Серебренникову, Сорокин, в привычной для себя абсурдистской манере, показывает, как все в России, включая искусство, историю и политику, превращается в банальное телешоу и не выходит за пределы столичной тусовки (сразу вспоминается опереточная оппозиционность Ксюши Собчак), не желающей иметь ничего общего с «нищебродами» из остальной России, не живущими, а выживающими. Шкура же популярного ведущего, которую содрали гости из-за передоза, годится разве только на то, чтобы, вместо бараньей кишки, делать понаваристее щи для российских бедняков, торгующих у храма фальшивым медом. А завершается шоу все на той же Красной площади, где «на Мавзолее Ленина стоят зооморфы в светлых летних костюмах с головами крокодилов, гиен и носорогов», принимающие парад зэков с тачками, радостно поющими: «Этот день побе-е-е-еды!»

А в рассказе «Ноготь», посвященном эпатажному режиссеру Константину Богомолову, характерное для того обращение к теме телесного низа взрывает мирно протекающую вечеринку друзей и приводит к смертоубийственной драке всех против всех, в которой, как на Руси водится, до смерти убивают именно евреев (если перевести в пристойную форму известный в России лозунг). А русских уже грозятся свести к ногтю приезжие с Кавказа. Кстати сказать, действие у Сорокина, снабженное узнаваемыми деталями, развивается так, что порой читателю затруднительно определить, происходит ли оно в советской России или уже в постсоветской.

И еще у героев Сорокина растет черная башня страха — это уже в рассказе «Фиолетовые лебеди». Он начинается, как стихотворение в футуристической манере и фиксирует признаки грядущего пришествия сатаны, а затем переходит в традиционную сорокинскую прозу, в полилог «Очереди», чтобы завершиться повествованием в стиле русской классики, взрываемом фантастическими происшествиями. Вот как передаются апокалиптические слухи, навеянные известным полетом Путина с журавлями: «Сорок восемь черных журавлей. Поднялись. Вокруг Кремля три круга сделали... Оборотился журавлем. — Черные маги... — Гноем африканским обмазались. — Весь ближний круг. — Улетели, нах?! — И патриарх с ними. — А нам крылом памахалы... — На Якиманке зажарили на вертеле архиерея, натопили из него сала, налили свечей. И служат черную мессу... — Чечены с китайцами. Новый договор! Подписан. Русской кровью... — Недаром он тогда с журавлями летал...»

А летят президент, патриарх и ближний круг на свидание со всевидящим и чудотворным старцем Панкратием, который с помощью собственного дерьма постепенно замуровывает себя в своей келье (очень похоже на нынешнюю «блестящую изоляцию» России). Туда же, к келье старца на далеком юге, стекаются и вполне узнаваемые представители российской общественности. Вот как, например, представитель СРИ (Союза русских искусств), в карминовом сари и с медалью «За оборону Донбасса» возглашает основной принцип функционирования российской государственности: «Мы можем, мы должны обо всем говорить, а не шептаться по углам, как либеральная плесень, говорить ежедневно, еженощно, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, чтобы понять, в какой великой стране мы живем и как много мы можем вместе, как много у нас впереди, какой у нас прекрасный президент, какие замечательные воины, генералы, старцы и святые, отцы, матери, братья, жены, дети, мы все преодолеем, все решим, только если будем говорить, говорить и говорить!» А еще в российском государстве «все — как бы. Как бы покой, как бы воля, как бы закон, как бы порядок, как бы царь, как бы бояре, как бы холопья, как бы дворяне, как бы церковь, как бы детский сад, как бы школа, как бы парламент, как бы суд, как бы больница, как бы мясо, как бы самолет, как бы водка, как бы бизнес, как бы машина, как бы завод, как бы дороги, как бы кладбища, как бы пенсия, как бы сыр, как бы мир, как бы война, как бы мать родна».

А помощь старца, который, однако, никого из первых лиц государства не принимает, понадобилась в связи с совершенно неординарной ситуацией. Помните, как в булгаковской «Белой гвардии» Шполянский засахаривал гетманские броневики. А в «Фиолетовых лебедях» в сахарные головки превращают термоядерные боеголовки российских стратегических ракет с говорящим именем «Сатана» эти самые лебеди. Смертоносные боеголовки — единственное настоящее, что есть у России: «Если и это станет как бы, тогда здесь не будет вообще ничего. Будет большое пустое место». И единственное спасительное для России, что подсказывает старец единственному клерку, которого он принял, это сон. Россия привыкла впадать в спячку и так переживать все неприятности. И в рассказе не поймешь, где кончается сон и начинается явь.

Не обойдена в сборнике и чекистская тема. В рассказе «День чекиста» два ветерана органов, отмечая профессиональный праздник русской водкой и русской закуской, поочередно надевая на себя шинель госбезопасности (чем не гоголевская шинель!), вспоминают славные дела минувших дней, вроде расстрелов, арестов, фальсификаций следственных дел, голодомора, депортаций, пыток, которые переходят потом в чисто сорокинское — пить через соломинку кровь монархистов и жарить на постном масле мозги великих князей. При этом рассказчики рефреном повторяют: «И не стыдно тебе? — Нет». А затем в воспоминаниях всплывает подслушанная одним из собеседников сцена в пионерлагере, как в правление Андропова тесно связанный с КГБ старший пионервожатый с революционным именем Марат подвергает мучительному анальному сексу пионервожатую Сашу, только что окончившую девятый класс, и шантажом и угрозами заставляет ее, несмотря на боль, повторять: «Мне хорошо!» Очень похоже на современное отношение к России Путина и его друзей-чекистов.

Еще один рассказ на чекистскую тему, «В Поле», пародирует движение реконструкторов, некоторые участники которого во главе со Стрелковым-Гиркиным сыграли столь печальную роль в развязывании войны в Донбассе. У Сорокина артисты-реконструкторы представляют на Красной площади избиение следователем Родосом режиссера Мейерхольда, которому красочные синяки и кровоподтеки наносит простая русская девушка — визажистка Поля. При этом симпатии подавляющего большинства зрителей, с благословения властей, — на стороне палача Родоса, а не жертвы Мейерхольда. То меньшинство, которое сочувствует Мейерхольду, подвергается остракизму, избиениям и арестам. В финале, уже в гостинице, Родос и Мейерхольд одновременно совокупляются с пьяной Полей, что заставляет подумать о том, что к России одинаково относятся как те, кто играет роль палача, так и те, кто изображает жертву, если иметь в виду под последними «разрешенную» либеральную оппозицию и тусовку.

В заключительном рассказа сборника, «Платок», этот извечный символ российской женщины становится источником мучительного противоестественного наслаждения. Да, Россия Сорокина определенно подвержена мазохизму.

Sep. 3rd, 2018

jewsejka

Сергей Сдобнов // «The Village», 3 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Новый Сорокин: «Из моего рта раздаваться будет только благодарность»

Из чего состоит сборник отца русского постмодернизма, посвященный Серебренникову.

В издательстве Corpus вышел новый сборник рассказов Владимира Сорокина «Белый квадрат». Писатель посвятил книгу и одноименный рассказ режиссеру Кириллу Серебренникову. Один из отцов русского постмодернизма собрал коллекцию своих текстов для знакомства с двумя главными механизмами нашей жизни: как общаются люди и как устроены их желания.

Язык тоталитарного сознания

В рассказе «Ноготь», программном тексте сборника, к семейству Бобровых приходит в гости семья Фраерман. На столе появляются все новые угощения, в воздухе носятся анекдоты и запах рождающегося в недрах кухни пирога. Застолье почти невозможно представить себе без спора. У Сорокина раздор между гостями и хозяевами начинается из-за того, что в туалете закончилась бумага. Вскоре на столе в качестве аргументов появляются причинные места гостей, наконец, доходит и до кровавого мордобития. Начинается неизбежное сорокинское безумие, в результате которого все семейство Бобровых выбрасывает гостя с балкона. Сын хозяев, зачинщик вакханалии, убегает из дома и, кажется, теряет возможность членораздельно говорить.

Столь подробный пересказ на грани спойлера показывает один из главных приемов Сорокина: наказывают тех, кто неверно использовал язык, играл в разговоре не по тем правилам. В этом рассказе все участники драки, кроме мальчика, родились в СССР, все их беседы и манера поведения родом из красного века. Мальчик — представитель постсоветского поколения, свидетель, участник хаоса, который вдруг очнулся от морока и понял, что не готов находиться в советском тумане дальше. Единственное, что остается этому потерянному герою, — бегство в другой (не)советский мир, которого все еще нет.

Аудиозапись как носитель свидетельства

Фигура мальчика-свидетеля появляется и в рассказе «День чекиста». Два персонажа по очереди играют в сотрудника ЧК и того, кто задает вопросы о преступлениях работников органов. В ответ на один из вопросов чекист вспоминает свое детство в пионерлагере. Там он подслушал, как старший вожатый физически и эмоционально насилует младшую вожатую в сарае. По сути, половина рассказа — аудиоверсия разговоров между насильником и жертвой. Насильник рассказывал жертве о своем родственнике из КГБ и последствиях (не)согласия с его желаниями.

Аудиозапись как носитель свидетельства появляется и в «Платке» — последнем рассказе сборника. У героини после отравления начинается словесное недержание, она, словно на приеме у психоаналитика, вспоминает историю одной своей одноклассницы, которая достигала оргазма довольно необычным образом. Девушка успела задействовать в своих эротических играх почти всех одноклассниц. Это вытесненное воспоминание о запретном опыте появляется только благодаря измененному состоянию сознания, в котором героиня может говорить, не опасаясь самоцензуры и требований нормы.

Членовредительство

Предельное сплетение языковой игры, воображения и желания наступает в рассказе «Поэты». Герой пытается соблазнить поэтессу. Спутники путешествуют по Москве, обмениваются строчками Пастернака, Мандельштама, Ахматовой, Иванова и, конечно, Бродского. Фраза нобелевского лауреата «из моего рта раздаваться будет только благодарность» встречается в книге как минимум два раза — и всегда в максимально саркастическом смысле. Поэтическая игра «продолжи строку» нужна герою для доступа к женскому телу. Но что ждет эрудита, который называет одну из частей своего тела именем Маяковского, возможно, лучше и не знать заранее.

Самый безобидный рассказ в этом сборнике — «Ржавая девушка». Героиня волнуется из-за того, что она скрипит. Все вокруг смеются над ней, и только добрые мужчины из стран третьего мира предлагают масленку — полулегальное средство для того, чтобы избавиться от инаковости и снова стать нормальной. Пользоваться масленкой лучше регулярно.

Теории заговора и судьбы России

Впрочем, языковые игры в рассказах Сорокина посвящены не только анусу, фаллосу, половому акту и необычным оргазмам. В рассказе «Белый квадрат» телеведущий вместе с гостями ток-шоу рассуждает о том, с каким образом ассоциируется у гостей Россия — Родина. Из четырех вариантов — ледяная вошь, пещера с сокровищами, борьба и песня — побеждает последний. Если дочитать рассказ до конца, то становится очевидно, что происходит с тем, кто начинает языковые игры в России. Главный герой «Белого квадрата» — ведущий, которой в начале истории умирает, но в трансформированном виде остается с читателем до феерического конца на Красной площади. Действие, которое ждет читателей у Кремля, напоминает один из эпизодов книги Пелевина «Generation П». Многие приемы в этой книге, от забывания языка до сексуальной сцены как формы диалога, встречались в текстах Сорокина в 80–90-е.

Главная риторическая игра, в которую здесь играет общество и власть, неизменна — судьба России. В рассказе «Фиолетовые лебеди» после сверхъестественных метаморфоз с ракетным щитом России все начинают искать спасения у отшельника. Сверхъестественное у Сорокина — рычаг для изменения героев, перед которыми открывают новые теории заговора в отдельно взятой стране. В рассказе «Красная пирамида» герой случайно узнает о роутере, который все еще раздает, причем бесплатно, советские волны для всех жителей нашей страны.

Зомбированию общества посвящен и рассказ «В поле». В обществе в моду вошли театральные реконструкции сталинских пыток. На сцене палач и жертва — от Берии до Мейерхольда, все транслируется по центральному телевидению. По сути, история, которую можно увидеть по ящику в рассказе Сорокина, давно превратилась в шоу. Создателей и зрителей мало волнует нестыковка архивных материалов и формата спектакля. В итоге любой травматический опыт персонажи Сорокина забывают, погружаясь в половой акт, сбегая или уверовав в очередную теорию заговора.

Sep. 2nd, 2018

jewsejka

Арина Буковская // "Профиль", 2 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Белые квадраты и белые бароны

В августе вышли два заметных сборника рассказов от двух абсолютно непохожих писателей.

В прошлом году Владимир Сорокин выпустил роман «Манарага» – о времени, когда старые бумажные книги служат драгоценным топливом для приготовления изысканных блюд. Теперь же в свет выходит «Белый квадрат» – сборник рассказов, написанных в последние полтора года. Большинство из них публикуются впервые, но некоторые уже можно было видеть в Сети.

Действие рассказов сборника происходит то в советские годы, то в наши дни, то совсем непонятно когда, но все они оставляют общее ощущение абсолютной актуальности. Периодически Сорокин бросает испепеляющие взгляды через плечо в сторону советского прошлого, но в основном глядит по сторонам – выбирает какой-то социальный мотив из тех, что нынче витают в воздухе, и разворачивает его на свой неповторимый манер. Так, гости телешоу в прямом эфире свежуют ведущего, ядерные боеголовки превращаются в сахарные головки, а артисты на всенародном празднике с большим успехом воссоздают сцену палочного допроса Мейерхольда. Параллельно в книге материализуются вспоминающие молодость чекисты, святые старцы-отшельники, зэки в бушлатах, бойкие телеведущие и праздные поэты.

Вообще, интересно: в последнее время часто идут разговоры о том, что нынешние наши большие писатели делают что угодно, но только не осмысляют день сегодняшний. Так вот, «Белый квадрат» в некоторых своих историях как раз захватывает, пусть и очень точечно, самые современные общественные, так сказать, тренды. Вряд ли, например, хоть кто-нибудь, прочитав бодрый монолог телеведущего из рассказа «В поле», затем сможет его не вспоминать, просматривая любое ток-шоу на федеральном канале.

Впрочем, это, конечно, не главное. Владимир Сорокин, как мало кто, умеет, если захочет, эффектно взрывать читателю мозг, на какую бы тему ни высказывался – недоумение от безумного сюжетного трипа сменяется восторгом, волнением, раздражением, но точно какой-нибудь сильной эмоцией. И в этом плане новый сборник несколькими своими фрагментами, безусловно, войдет в золотую коллекцию сорокинских нетленок. Абсурд сгущается, маразм крепчает и утрируется до предела, сюжет раскатывается парадоксально, одна стилизация сменяет другую, фокус смещается непредсказуемым образом, и все это безумно смешно и, конечно, очень жутко.

Потому что, несмотря на весь сорокинский смех, мир «Белого квадрата» – это такой клубок насилия, секса, нищеты и припорошенной добродушием враждебности. Причем клубок, который никуда не катится. И, наверное, сборник оставлял бы впечатление гнетущей безысходности, если бы сама форма сорокинского высказывания не действовала, как ведро воды на голову, – под такие экстремальные перформансы вместо тоски просыпается бодрая и деятельная ярость. И мир вокруг слегка смещается да так и остается – словно ты водки бахнул или, наоборот, очки протер.

<...>

Aug. 27th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Белый квадрат

Кириллу Серебренникову

окончание, начало здесь

Ворона, сидящая на столбе, увидела кожаное кольцо, упавшее с седьмого этажа на запорошенный снегом газон. Снялась со столба, спланировала, села рядом. Покосилась на кольцо, клюнула пару раз. Схватила клювом кольцо и с трудом полетела с ним. Перелетела стальной забор, полетела над парковкой, чуть не задевая кольцом машины. Две другие вороны заметили ее, снялись и полетели за ней. Почувствовав погоню, ворона замахала крыльями чаще, поднимаясь выше. Вороны догнали ее, когда она летела над эстакадой. Короткая схватка в воздухе, и ворона выронила кольцо. Оно упало на крышу кузова большой фуры, идущей по эстакаде. Фура выехала на Ярославское шоссе и двигалась по нему 6 часов 18 минут. За это время кожаное кольцо сползало к передней части кузова, слегка двигаясь вперед при каждом резком торможении фуры. Фура свернула с шоссе и поехала по дороге, затем свернула налево, направо и снова налево. Во время последнего поворота кожаное кольцо сорвалось с кузова и упало в кювет. Через 42 минуты его нашла бездомная собака, схватила и побежала. Когда она перебегала площадь у магазина, ее увидел хромой Андрюха Смирнов по кличке Соплеух. Он пришел за хлебом к открытию магазина и стоял курил, опираясь на свою палку. Глядя на собаку, бегущую с кожаным кольцом в зубах, он заметил, что в кольце что-то блестит. С похмелья ему показалось, что это дорогие женские часы. Соплеух сплюнул окурок, размахнулся и метнул в собаку свою палку, сделанную из молодого ясеня. Палка ударила собаку по ногам. Собака взвизгнула, бросила кольцо и кинулась прочь. Соплеух подошел, ковыляя. Кряхтя, поднял кольцо. Снял золотую заколку, поднес к лицу:

— Ага…

Сзади послышались шаги. Соплеух быстро сунул заколку в карман ватника, поднял палку и обернулся. К нему подошел Саша Лосев, большой грузный мужик, тоже пришедший за хлебом.

— Ты чего? — буркнул Саша.

— О, здоров, Сашок! — заискивающе дернул головой в ушанке Соплеух. — Во, отбил у псины!

Он показал Саше кожаное кольцо, которое слегка распрямилось.

— Чего? — хмуро сощурился Саша.

— Так это… колбаса, видать. Спиздила с комбината. И деру на нашу сторону!

— Да какая это колбаса? — хмуро смотрел Саша.

— А! — Соплеух повертел кольцо, понюхал приплюснутым носом. — Не, это вот что: потрох бараний. Точняк! Они его потом ливером набивают. Вишь, свернут в трубку?

Щурясь заплывшими глазами на кольцо, Саша вытащил из кармана ватника пачку «Парламента» и зажигалку:

— Когда должок отдашь?

Read more...Collapse )

jewsejka

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Белый квадрат

Кириллу Серебренникову

Ведущий
Здравствуйте! Вас приветствует программа «Белый квадрат». Сегодня мы поговорим о России. Наша великая, фантастическая и во многом непредсказуемая страна, которая, как пелось в песне, «веками непонятна чужеземным мудрецам», закономерно продолжает вызывать вопросы не только у этих, мягко сказать, мудрецов, но и у наших соотечественников. Один мой старый приятель недавно признался, что, прожив сорок с лишним лет в России, — представляете? — так и не понял, что у нас за страна. Причем человек он православный, патриот, интеллектуал, глубоко знающий нашу историю и культуру. Речь идет вовсе не о государственном строе. Каждый школьник знает, что Россия — федеративное, демократическое государство, с президентом и парламентом. Но какой образ вызывает наша страна у нас? На что она похожа? Какие ассоциации вызывает? У каждого этот образ — свой. Уверен, что у многих эти образы совпадают. У некоторых — нет. И вовсе не только у пятой колонны. Это как раз лишний раз подтверждает ту самую загадочность России. Как раз — лишний раз! Я рифмами заговорил, вот какая важная тема у нас сегодня! Поговорим же об этом. За нашим белым квадратным столом сегодня, как и всегда, сидят четыре гостя. Многих из них вы узнали. Но у нас правило «Белого квадрата»: только имена, только профессии. Никаких званий, должностей, регалий. Итак: Ирина — муниципальный служащий, Юрий — военный, Антон — театральный режиссер, Павел — бизнесмен. Уважаемые гости программы «Белый квадрат», я задаю всем вам один вопрос: на что, по-вашему, похожа Россия? Пожалуйста!

Аплодисменты в зале.

Ирина
Ну вот, и все тут же смотрят на меня… (Смеется.)

Ведущий
Ladies first!

Ирина
Да, да. Тогда я и начну. Что ж, знаете, наверно, все-таки для меня Россия — это песня. Звучит, конечно, немного наивно, да?

Ведущий
Вовсе нет.

Read more...Collapse )

Aug. 25th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин РЖАВАЯ ДЕВУШКА (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Ржавая девушка

И. П. Смирнову

Солнечным летним днем по главной улице города шла молодая симпатичная девушка. Легкое летнее платье красиво облегало ее стройную фигуру. Каштановые волосы касались юных плеч, кольца их вздрагивали в такт шагам. Девушка широко и целеустремленно шагала, одной рукой придерживая висящую на плече сумочку и слегка помахивая другой. Ее белые туфли с маленькими каблучками бодро цокали по мостовой.

Одна неприятность сопровождала девушку: она скрипела. При каждом ее шаге раздавался противный громкий скрип. Прохожие косились на нее, молодые люди двусмысленно переглядывались, дети смеялись и показывали пальцем: девушка шла без джэммера.

— Идет и не стесняется,— ворчали одни.

— Смелая!— улыбались другие.

— Глупая,— презрительно усмехались третьи.

— Наверно, бедная...— сокрушались четвертые.

Но девушка словно не замечала ни своего скрипа, ни насмешек и косых взглядов. Она шла, бодро глядя вперед и отмахивая рукой.

— Ишь, заржавела...— бормотал старик-зеленщик, вываливая морковь из мешка в квадратный короб.— Коль на джэммер не заработала — сиди дома!

— Скрипит, как голодный сверчок!— усмехался мясник, вытирая свои большие руки тряпкой.— Отчаянная девчонка!

— В наше время, если скрип пришел, порядочные девушки сидели по домам,— говорила старушка своей подруге.— О джэммерах тогда никто и не слышал. Просто старались не выходить из дома. Я один раз выбежала в лавку молочника, купить молока для младшего брата. Так как на меня все так зашикали! Стыд!

— Теперь нравы другие, что вы хотите от молодых,— кивала головою подруга.

Девушка шла. Впереди показался большой галантерейный магазин. Девушка решила зайти. Стеклянные двери гостеприимно распахнулись перед ней. Она вошла в магазин, огляделась и направилась в отдел женских платьев.

— Чем могу быть полезной? — обратилась к ней продавщица.

— Я ищу летнее платье со встроенным джэммером,— сказала девушка.

— У нас широкий выбор таких платьев,— ответила, улыбаясь, продавщица.— Пойдемте, я покажу вам!

Она подвела девушку к стойке с висящими платьями. Девушка выбрала красивое платье, но, узнав цену, покачала головой:

— Слишком дорого для меня.

Read more...Collapse )

jewsejka

Владимир Сорокин КРАСНАЯ ПИРАМИДА (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Красная пирамида

Н. Н. Артамоновой

В общем, Юра перепутал Фрязино с Фрязево и уехал не туда. Наташа все объяснила ему: Ярославский вокзал, направление Фрязево или Щелково. Ее станция — Загорянская, где не все электрички останавливались. Фрязевская останавливалась, а фрязинская — совсем нет. Юру угораздило сесть на фрязинскую.

— Есть электричка в шесть пятнадцать, она ходит по будням регулярно,— говорила ему Наташа, стоя у станции метро «Динамо» и облизывая мороженое, зажатое двумя круглыми вафлями, которым Юра угостил ее.— Всегда у нас останавливается.

— И сколько часов... ммм... ехать?— сострил Юра, громко и много откусывая от своего мороженого вместе с вафлей.

— Сорок пять минут,— улыбнулась Наташа.— К семи будете у нас.

Они встречались третий раз, но почему-то так и не перешли на «ты».

— Большая компания?

— Маленьких не бывает!— рассмеялась Наташа, тряхнув головой.

Она всегда так делала, когда говорила что-то веселое. У нее это выходило как-то чересчур искренне, что даже слегка граничило с глуповатой наивностью, но она не была глупой, Юра это быстро понял. Вообще, она все больше нравилась ему: небольшого роста, стройная, смуглая, подвижная, почти всегда улыбающаяся. Явно с примесью южных кровей. Что-то молдавское, армянское, а может, еврейское. Но Юра пока не спрашивал о корнях. От Наташи всегда шла волна радости. Ее волосы были черными, заплетенными в две тугие косы, обвивающие голову.

— Когорта поклонников предполагается? — Он быстро расправлялся с потекшим мороженым.

— Непременно!— Наташа снова тряхнула головой.

— Дуэльные пистолеты у вас найдутся?

— Есть папина двустволка!

— Патроны — за мной.

— Договорились!

Read more...Collapse )

Aug. 22nd, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Meduza», 22 августа 2018 года




«Тухлятина в замороженном виде как бы и не пахнет» Владимир Сорокин — о зиме в России, сборнике рассказов «Белый квадрат» и посвящении Серебренникову

В августе в издательстве Corpus выходит «Белый квадрат» — сборник короткой прозы Владимира Сорокина. Большинство произведений публикуются впервые, в том числе рассказ, давший название сборнику и посвященный режиссеру Кириллу Серебренникову. Перед выходом книги Антон Долин встретился с писателем и обсудил с ним советское прошлое, его отзвуки в настоящем, современную опричнину и фантастических персонажей в фейсбуке.

— Ваш предыдущий роман «Манарага» оставлял ощущение книги почти легкомысленной, чуть ли не счастливой. Речь шла о будущем — но не таком уж и страшном. «Белый квадрат», наоборот, производит впечатление гнетущее. В нем вместо будущего — некое постоянно длящееся настоящее, сплетенное с прошлым, и кажется, что это какая-то временная петля, в которую мы все попали и из которой не выбраться.

— Наверное, это потому, что в России сейчас сложилась такая «уникальная» ситуация. Я часто слышу от наших молодых людей, что они не чувствуют будущее как вектор. Государство как бы его отменило. Впечатление такое, что настоящее затормозило и остановилось, а прошлое, как ледник, наползает и давит настоящее. А впереди — стена. Наверное, эти экзистенциальные ощущения и проступили в текстах «Белого квадрата». Книга, скорее, о сегодняшнем дне, хотя там есть и прошлое, его даже больше.

— Я поймал себя на мысли, что примерно в половине рассказов ты абсолютно все узнаешь, но не можешь понять, какой на дворе год — 2018-й или 1984-й. Ни по речи, ни по тому, как одеты персонажи. Вот в рассказе «Ноготь», когда у них банкет, — это сейчас или когда-то давным давно?

— Это 1980-е годы, кусок этого ледника, который дотянулся до нас. Лед прошлого вползает в нашу жизнь, он несет с собой холод времени и запах советского, его обломки: «ТАСС уполномочен заявить», нормы ГТО, «герой труда», страх перед «органами», стукачество, абсурдные уголовные дела, прием в пионеры на Красной площади. Но здесь же, собственно, пионеры могут пойти и на молебен. Когда прошлое давит, оно перемешивает все. Другой возникший у меня образ — затормозившая и зависшая машина времени. Она зависла, и ее надо либо выключить, либо перезагрузить.

— Лед в культуре, как правило, — образ чего-то скоротечного, он всегда тает. А в ваших книгах лед не тает. Он, наоборот, все замораживает, наползает, и ледниковый период наступает, когда льдом начинают покрываться явления и вещи.

— Замороженная Россия. Это же не я все-таки придумал. Все говорят о политической зиме. В книге я хотел передать запах этого ледника.

— Зима — это такое вечное время года в России, и такое чувство, что нам в этой зиме еще и как-то комфортнее.

— Да, вся тухлятина в замороженном виде как бы и не пахнет. Для многих нет этих запахов. Но у меня чувствительные ноздри на советское. Антон, можно я вам задам вопрос? Вы обозначили этот сборник как мрачновато-ледяной, а где было смешно?

Read more...Collapse )

Беседовал Антон Долин

Aug. 14th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "Огонёк", №30, 13 августа 2018 года

http://concepture.club/common/uploads/articles_gallery/658/1533071463.jpg


«Мы не отслоились от советского мира»

О новых формах работы с пространством и временем Владимир Сорокин рассказал Андрею Архангельскому.

В августе в издательстве Corpus выходит новый сборник рассказов Владимира Сорокина «Белый квадрат». Писатель рассказал «Огоньку» о распадающемся новом времени и попытках удержать его с помощью слова

Новый сборник рассказов Владимира Сорокина «Белый квадрат» можно читать как части одной пьесы или рассматривать как сюжеты бесконечного телешоу. Одни рассказы перемещают нас в прошлое, другие — в недалекое будущее; они схожи видимым равнодушием героев к происходящему и одновременно ощущением неясной, но нарастающей тревоги. К привычному набору героев — телеведущих, обывателей, чекистов-мистиков, золотой молодежи и высшему классу чиновничества — присоединяется теперь еще и чей-то пророческий голос, что весьма неожиданно для Сорокина. Самая короткая рецензия на сборник звучала бы так: «Несколько раз сойти с ума и вернуться». Это странствие по обыкновенности русского ужаса, в котором граница между благостью и нечеловеческой жестокостью почти незаметна. Само пространство тут, кажется, жесточит (по аналогии со словом «кровоточит»). «Огонек» поговорил с писателем о новых формах работы с пространством и временем.


— Первый рассказ сборника, «Красная пирамида», почему-то особенно завораживает. Может быть, оттого, что главный герой — советский журналист 1970-х годов и он работает в том числе и в «Огоньке». Однажды в юности он проехал по ошибке нужную остановку, вышел не на той станции — и вся его жизнь сложилась иначе. И хотя он знал, что были и другие варианты, предпочитал делать вид, что путь был только один. И только в последний миг жизни он понимает это. У вас была «Метель» — вещь, в которой, как вы сами говорили, вам хотелось главным героем сделать пространство. А в этом рассказе главный герой, выходит, само время?..

— Да, что-то вроде эксперимента маляра с коллайдером, пока физики отлучились… Мне хотелось, чтобы рано или поздно вся жизнь героя как бы сжалась до уровня… знаете, как бы сосредоточилась на кончике иглы или на одной фразе, что ли. В этом и есть мистика нашей жизни. Кажется, что наша жизнь — огромная вещь, материк неохватный, а она вдруг, как бумага, может сжаться, скомкаться в один момент, перед смертью или в критические секунды.

— Жизнь в рассказе ужалась до словосочетания «красный рев». Что-то неожиданное, булгаковское появляется в интонации…

— Ну я сейчас не буду говорить о внутренней конструкции этой пирамиды, иначе мы перейдем в область профанного. Если получился мистический рассказ — прекрасно. Это приятная неожиданность. Предсказуемые вещи делать не хочется. Этот рассказ, собственно, и по языку совсем другой. Он написан языком советской прозы 1950-х. Чтобы совпасть со временем.

— Да, еще поэтому он завораживает. Поскольку там речь о детях советской элиты, я вот о чем хотел спросить: вы в юности принадлежали совсем к другому кругу общения. Откуда вы знали, к примеру, как живут молодые коммунисты или, там, руководители советского производства — герои ваших первых произведений, начиная с «Тридцатой любови Марины»? Каким образом вы с ними пересекались?

— Слушайте, Андрей, во-первых, они рядом с нами жили. Я тогда проживал в Ясенево, на краю Москвы, в доме Академии наук. И там в основном были молодые семьи. Помимо ученых был также и молодой начальник цеха завода. И, собственно, мы общались, выпивали иногда даже вместе, хотя это, в общем, не моя была компания. Я был в андерграунде, а они были такие… советские ребята. Но в основном интеллигенты. Кто-то из них делал научную карьеру, кто-то заводскую. Ну и потом: я окончил Губкинский институт, и мои однокурсники также стали советскими инженерами. Я знал и завод советский, потому что немного работал там, и советскую деревню, потому что ездил к дедушке-леснику. И подворотню, потому что пять лет прожил в рабочем поселке. В общем, я не жил в библиотеке, как вы понимаете, у меня был богатый материал. А потом я год проработал в журнале «Смена». Я знал хорошо и эту советскую журналистскую среду. Это был, конечно, богатейший материал для описания.

— Но тогда-то вы этого не знали, что это богатейший материал… Откуда вам было знать, что они станут вашими героями?

Read more...Collapse )

Aug. 7th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Птюч», №4(15), апрель 1997 года




Владимир Сорокин как психоделический писатель

Нет ничего более чуждого Владимиру Сорокину, на первый взгляд, чем психоделия. Его бесконечно-единственный, но неизменно гениальный приём, построенный на обязательном соцреалистическом начале и затем — крови, мате, извращениях, которые, зная его, уже ждёшь с содроганием или без — где же свободный полёт и возможность построения любого мира, столь присущее великой, радужной, чудесной психоделии, где все есть трип и трип есть всё?

В каком-то его интервью на вопрос журналистки, чего бы он более всего хотел, Сорокин ответил: «Никогда и ни при каких обстоятельствах не появляться на этой планете». Можно подумать, что он настолько всерьёз воспринимает данную нам реальность, что на самом деле её боится. И хочет её всячески взорвать изнутри, сломать, побороть в зародыше ту нормальность, которая всего лишь является сном.

Мудрость психоделии — в её гибкости, ты можешь воспринимать всё реально, а можешь как прикол, от этого меняется суть вещей. Роман Сорокина «Тридцатая любовь Марины», про который он мне сам говорил, что это поп-арт, где все предстает как «штамп», можно воспринимать действительно как культурную игру, как «просто слова на бумаге», но ведь можно и как эдакий Мир и настоящий трип в этот мир.

Если согласиться с тем, что психоделия ни в коей мере не ограничивается опытом употребления каких-то там галлюциногенных веществ, а это воистину так! — тогда все, написанное Сорокиным, предстает как очередные варианты Мира, либо Миры, где возможно всё, то есть по-настоящему психоделическое творчество.

Сорокин просто расширил масштабы, взяв нашу метареальность как один большой Трип. Отсюда и желание никогда больше в нём не появляться и «вычерпать до конца то, что было найдено» — так он мне однажды объяснял однообразие своего Приёма.

От сорокинских текстов один шаг до Единой, Блаженной, Божественной Пустоты. Она сквозит в них, она просто навязывает вам саму себя. «Ведь это просто слова на бумаге!» Но это и есть главная задача психоделии — сквозь вопиющее многообразие форм и проявлений увидеть божественное Ничто.

Он настоящий человек-летучая мышь, сплетающий тонкую паутину слов и спасающий современное слово от скучного и дурного сна.

Егор Радов


— Есть ли «своя» литература у нашего поколения?

— Мне трудно судить об этом, потому что года четыре назад я потерял интерес к литературному процессу. Но тем не менее литература у поколения есть. Но есть проблема. У нас была литература, которая претендовала на большее, чем просто чтиво. Так же как есть американское кино, которое больше чем кино.

— Но наблюдается всплеск интереса к fiction у англичан. Развороты The Face и i-D посвящены модным писателям. А литераторы типа Ирвина Уэлша становятся поп-звездами наравне с модельерами, музыкантами.

— Это естественно, потому что произведения Уэлша очень визуальны, кинематографичны — он поставщик идей для производства кинокартин.

— Книжка, по которой учились что делать и как жить, погибла?

— Думаю, погибла навсегда. Собственно, если бы не советская власть, она бы погибла раньше, в 20-е годы. Уже «серебряный век» — это агония. Но большевики заморозили этот труп и придали писателю государственный статус, чтобы его использовать. Мне кажется, это произошло потому, что они не сумели до конца правильно использовать кино. Не хватило технических возможностей. Когда советская власть кончилась, холодильник разморозился, и труп превратился в то, что есть на самом деле. Сейчас его похоронили.

— Но ты всегда был одним из тех людей, кто при существовании этого трупа чувствовал себя довольно комфортно?

— Да, мы вырыли могилу и устроили долгие красивые похороны. Сейчас мой интерес лежит в несколько других областях, он переместился на другие объекты, которые еще живы. Это кино и театр. Театральные идеи я реализую в Германии, а кино занимаюсь здесь.

С кино сложная ситуация: оно у нас еще не родилось. Только схватки начались. Но я готовлюсь стать акушером.

— Как? Долгие годы работать могильщиком, а потом заняться прямо противоположным — принимать роды?

Read more...Collapse )

jewsejka

Беседа Алины Витухновской с Владимиром Сорокиным // «Die Zeit», #46, 2000

https://www.zeit.de/2000/46/Nichts_leichter_als_ein_Held_zu_sein/komplettansicht



Писатели — это больные люди

Алина Витухновская и Владимир Сорокин, два автора не похожие друг на друга и ни на кого больше, разговаривают о литературе и тюрьме. Без эпатажа, в котором их часто винят.

— Литература у меня почему-то ассоциируется исключительно с чувством стыда. Мне бесконечно стыдно, что я занялась этой областью деятельности. Может быть, я ошибаюсь, может быть, я сделала неправильные о вас выводы, но мне кажется, что вам эта область нравится, и вам, честно говоря, завидую, потому что я не могу продолжать дальше.

Я родилась в доме, где жили одни художники. И поскольку вокруг меня все бесконечно рефлектировали по поводу искусства, мне казалось, что, овладев искусством, я овладею той самой властью и смогу как-то манипулировать сознанием. У меня никогда не было желания самовыражаться посредством литературы. У меня всегда было желание влиять на кого-то. А потом я выросла и поняла, что это неэффективно, что слово не многое значит, собственно.

— Это понятно, потому что вы занялись литературой, когда Россия стремительно переставала быть страной центристской литературы. Громадный кит русской литературы, который резвился в этих волнах уже почти два века, был выброшен на мель и начинал подгнивать. Я-то вошел в литературу в середине 70-х годов, когда даже признака крушения этой системы еще не было. Поэтому для меня тогда литература была очень сильным наркотиком, на котором я сижу до сих пор. Я думаю, что искусство по-прежнему сильно влияет на массы. Может быть, литература не так уж сильно, но вот кино, например, по-прежнему является массовым искусством. Но, может быть, вам просто интереснее работать с людьми, а не с бумагой. Потому что меня все время интересовало то, чего нет, то, что не существует.

— Правильно. То, что есть, не нужно уже потому, что оно есть, и, возможно, не интересно.

— Мне кажется, что тяга к тому или иному жанру (кино, или литература, или театр) носит, в общем, наркотический характер, и она не дискурсивна. Нельзя так просто решать, куда я пойду: в литературу или в политику. Это все-таки происходит бессознательно.

— Но вам не знакомо то чувство стыда, о котором я говорю?

— Знакомо. Если бы я был достаточно материально обеспеченным, я бы никогда не читал и не выступал перед публикой, потому что там я чувствую действительно глубокий стыд, потому что мне очень странно, что люди тиражируют то, что я делаю, и еще мне платят за это деньги, и еще они просят, чтобы я что-то рассказал об этом процессе. Вот это все вызывает чувство стыда, действительно.

— Мне тоже стыдно читать свои тексты. Мне кажется в первую очередь — это визуальная информация; я никогда не воспринимаю это вообще как звук, и потом мне кажется, прошли те времена каких-то пафосных чтений со сцены в стиле Вознесенского и т.д. Вы, по-моему, говорили в одном из своих интервью, что текст должен быть тоталитарен.

— Мне кажется, я говорил по-другому: любой текст тоталитарен.

Деталь из другого конструктора

— А если бы у вас была реальная фактическая власть, вы стали бы каким-то образом навязывать свои тексты?

— Ради чего?

Read more...Collapse )

Apr. 29th, 2018

jewsejka

Андрей Колесников // "Коммерсантъ", 26 апреля 2018 года




Весь мир — театр, а люди в нем — шахтеры

25 апреля в Екатерининском зале Кремля президент России Владимир Путин наградил медалью Героя Труда пятерых соотечественников. Специальный корреспондент “Ъ” Андрей Колесников выяснил у одного из лауреатов, режиссера Марка Захарова, все ли из того, о чем он мечтал, теперь у него есть.

<...> — Сорок с лишним лет я руковожу театром «Ленком»,— рассказал Марк Захаров, которому устроили бешеную овацию с криками «браво!» вторые-третьи ряды в Екатерининском зале: актеров из театра можно было приглашать почти неограниченно.— И за 40 лет у нас не было никаких чрезвычайных происшествий! Мы жили дружно, весело, интенсивно и временами талантливо…

Было полное впечатление, что театр закрывается.

— Очень бы хотел,— продолжал Марк Захаров,— поблагодарить тех людей, которых не видно, которые за кулисами…

Я подумал, опять достанется Владимиру Путину и, может быть, Алексею Дюмину.

— Это художественная… машинная такая компания, которая нигде не обучается… Она обучается сама по себе, и они становятся выдающимися художниками по свету, по звуку, по электронике,— добавил Марк Захаров.— Это самое дорогое и прекрасное, что есть в нашем коллективе.

<...>

Буквально через минуту, когда разнесли бокалы с шампанским, я уже слышал, как Марк Захаров отчего-то оправдывался перед Владимиром Путиным:

— Неправильно меня поняли!.. Я не это имел в виду… Не чрезвычайные происшествия… А турбулентность!..

Владимир Путин, по-моему, и сейчас не понимал, но, рассеянно улыбаясь, соглашался.

Потом он отошел к другим лауреатам, а Марк Захаров подошел к Герою Труда Галине Волчек:

— А помнишь, как мы поступали в театральный?..

Они, не обращая ни на кого внимания в этой толчее, теперь вспоминали, как хотели поступить в одно училище на один курс.

— И рекомендовали нас,— говорила Галина Волчек,— и разные люди, и сами мы старались… И Завадский, между прочим, сказал, что взял бы нас обоих…

— Да…— мечтательно вздыхал Марк Захаров.— Слава богу, что отвлекся…

Я спросил Марка Захарова:

— Скажите, сегодняшняя награда… Это было все, чего вам еще недостает в жизни? Или есть еще что-то?

Он, по-моему, честно задумался.

— Нет,— наконец ответил он.— Не все. Еще здоровья не хватает. А наград даже слишком много.

То есть за время этого ответа мне не удалось подобраться к нему хоть чуть-чуть ближе.

К Марку Захарову и Галине Волчек подошел мэр Москвы Сергей Собянин, и Галина Волчек стала спрашивать его что-то про театр на Чистых прудах, реконструкция которого заканчивается, и мэр попросил ее, чтобы она приберегла контрамарку на открытие, потому что он все равно придет, даже если к назначенному сроку не успеют достроить. Он же понимал, что только поэтому и успеют.

Марк Захаров долго слушал, стоя рядом, прежде чем произнести, обратившись к Сергею Собянину и даже потупив глаза:

— Сергей Семенович, когда все будет сделано в Москве, совсем все, то плиточку у нас перед театром надо бы укрепить… <...>

Oct. 22nd, 2017

jewsejka

Мария Сорокина (интервью) // "Твой Бро / Tvoybro.com", 16 октября 2017 года




Мария Сорокина: Документальное кино вскрывает проблему, и в обществе что-то меняется

Режиссёр приезжала в Калининград, чтобы представить «Вариации для рояля» на фестивале «Территория кино». «Твой Бро» поговорил с ней о трагедии равнодушия, отсылках к Чарли Чаплину в её фильме и кинодокументалистике как точке отсчета для метаморфоз в обществе.

Новый фильм Сорокиной рассказывает о проекте пианиста и композитора Петра Айду и «Музыкальной Лаборатории», созданном, чтобы сохранить старинные клавишные инструменты, которые не вписываются в современные стандарты и находятся на грани исчезновения. На экране – двое рабочих, которые спускают с 9-го этажа по узкой лестнице ненужный рояль, чтобы перевезти его в «Приют роялей». Их сменяют интервью с пианистами Московской консерватории и реставратором музыкальных инструментов и кадры с экскурсии по «Приюту», где собрано более сотни раритетных инструментов, в том числе первый рояль, сделанный в Москве в конце 19-го века.


Read more...Collapse )

— Напоследок, какой главный совет дал вам отец?

— Думаю, в первую очередь папа воспитывает меня своим примером. Он удивительно самодисциплинирован, встает каждое утро, садится за стол и работает. Это завораживает и заражает.

Беседовала Софья Сараева

Sep. 27th, 2017

jewsejka

Александр Генис и Борис Парамонов // «Радио Свобода», 25 сентября 2017 года



Аллегории Сорокина

программа ПОВЕРХ БАРЬЕРОВ - АМЕРИКАНСКИЙ ЧАС


Александр Генис: Обычно в беседах, выходящих в авторской рубрике Борис Парамонова “История чтения”, речь идет о классиках. Но сегодня мы поговорим о произведении свежайшем, только что вышедшем в свет. Это – рассказ Владимира Сорокина “Фиолетовые лебеди”.

Важность этого опуса заключается в том, что в нем, как, впрочем, и во всех своих сочинениях, Сорокин нащупывает самую больную точку отечественного подсознания. На этот раз некое чудо сумело обезвредить ядерное оружие России, без которого стране остается только вечная спячка. Ведь атомная бомба, как указывается в рассказе, единственная “духовная скрепа” страны. Об этом долго и со слезой говорят легко узнаваемые персонажи. Просыпаясь, герой рассказа видит фиолетового лебедя из своего сна. Другими словами, сон превращется в явь, объявляя о начале безъядерного апокалипсиса.

Поскольку это “рассказ с ключом”, начнем с самой пародийной его части. Вы, Борис Михайлович, многих опознали в комической группе “патриотов”?

Борис Парамонов: Конечно, это совсем не трудно. Седоусый вальяжный господин – это Никита Михалков, конечно. Пузатый с лицом, похожим на картофелину, с иконкой Гагарина на груди – несомненный Проханов. Узнается также Алексей Венедиктов – главный редактор радиостанции Эхо Москвы по вздыбленной гриве, клетчатой рубахе и нанковому жилету. Тут же присутствует сотрудница Эха Юлия Латынина, перед лицом общего бедствия призывающая забыть былые разногласия. Спортивный человек с тростью и в жокейских сапогах, легко падающий на колени, всячески напоминает знаменитого репортера и лошадника Невзорова. Я не понял, кто такой козлобородый. Да в конце концов это не важно, дело не в той или иной личности, а в мастерской репрезентации современного русского общества, взятого в его самых заметных идейных тенденциях. А еще важнее то, что эта общественность, как и власть имущие, не мыслит российской жизни без атомного оружия, это единственной подлинной скрепы национального существования. Всё остальное в России – как бы: как бы власть, как бы церковь, как бы общество. А ядерные боеголовки – настоящие, и ничего другого в реале, как сейчас говорят, нет.

Александр Генис: Это и есть по Сорокину болевая точка: страна существует лишь потому, что её боятся.

Read more...Collapse )

Aug. 23rd, 2017

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "Столица", №42(204), октябрь 1994 года

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин: самое скучное — это здоровые писатели

За Владимиром Сорокиным прочно закрепилась слава скандального писателя. И это немудрено: его произведения многих шокируют физиологизмом и широким применением мата. Но дело, думается, не только в этом. Выразив глобальное сомнение в святости культуры и чистоте природы человека, Сорокин занял позицию стороннего наблюдателя и игрока со стилями, что заставляет некоторых критиков периодически выкрикивать: «А ты кто такой?». С другой стороны, его называют «одним из талантливейших русских писателей», говорят об особом, сильнодействующем «эффекте Сорокина» и пр.

На Западе он имеет устойчивую популярность: широко издается в Европе, недавно его «Месяц в Дахау» вышел в США, пресса о его вещах чрезвычайно обширна. У нас пока сохраняется странная ситуация, когда о Сорокине говорят как о цельном явлении, в то время как из семи больших книг полностью опубликованы лишь две: «Сердца четырех» (побывавшие в финале первого Букера) и недавно вышедшая «Норма». Куцый сборник рассказов и некоторые тексты в журналах не в счет. В конце этого года должно выйти самое большое его произведение — роман «Роман». Может быть, этот текст подвигнет критиков на анализ «феномена Сорокина», который, как бы к нему ни относиться, все-таки существует и не исчерпывается квалификацией автора как игривого похабника, а его произведений как страшилок.



— Относите ли вы себя к какому-либо поколению?

— В принципе, я конечно семидесятник. Есть такое поколение, и оно довольно жестко очерчено. Это небольшая прослойка между шестидесятниками и поколением поставангарда. Но надо сказать, что для меня поколение не имеет жесткой возрастной вилки: например, Пригов — это тоже ярко выраженный семидесятник, Рубинштейн, Монастырский, я, Никита Алексеев — люди разных возрастов, но, тем не менее, нас объединяют общие эстетические принципы. Скажем, Илья Кабаков — совершенно не шестидесятник и по этике, и по эстетике тем более, а может попасться человек более молодой, но типичный шестидесятник по своим взглядам.

— Вы начали работать в самое «застойное» время. У вас были неприятности с властями?

— Да, но только позже. Они мной занялись буквально накануне перестройки. К счастью, Мария Васильевна Розанова года два не могла напечатать «Очередь» в своем «Синтаксисе» (я дал согласие в 1983 году). Если бы она выпустила книгу через год, меня сразу посадили бы, я думаю. Это были самые тяжелые годы, годы Черненко, когда КГБ, вычистив все наиболее актуальные «шахты» параллельных структур — диссидентов, отказников, писателей, — занялся тем, что оставалось, т.е. нашим кругом. Начались обыски. Группу «Мухоморы» просто насильно засунули в армию, хотя двое из них были больны. Мной занялись вначале довольно вяло, а потом началась перестройка, и, видимо, культура перестала интересовать их.

— А что они делали?

— Начали они очень брутально. Использовали как рычаг РУВД, милицию, а это были просто бандиты. Мне объявили, что я подозреваюсь в изнасиловании девушки.

— Вам было страшно?

— Вначале да. Это был генетический страх. Потом возникло сомнение: либо это просто команда утопить нас всех в говне, либо это их тупая работа. Это как в шахматах: надо немного подождать, если человек лезет на тебя в атаку, и просчитать ходы вперед. Оказалось, что это давление с целью запугать и заодно узнать, кто ты. Потом выяснилось, что они почти ничего не знали о нашем круге, потому что слишком поздно занялись и очень медленно работали, к счастью. Таскали всех, не было человека, который не столкнулся бы с ними.

— Свои произведения вы называете текстами. В связи с этим у меня вопрос: вы считаете себя писателем?

— Нет, не считаю.

— А кто вы?

Read more...Collapse )

Беседовал Сергей Шаповал

Aug. 19th, 2017

jewsejka

Фрагмент интервью с Михаилом Елизаровым // “РИА Новости Украина”, 19 августа 2017 года

Михаил Елизаров


Писатель Елизаров: все новости – сказка, так как не соответствуют реальности

Мы решили выяснить, почему писатель из Ивано-Франковска Михаил Елизаров погрузился в "сэлинджеровское" молчание, и что он думает о кризисе последнего времени.

<…>

– Сейчас Украина стремительно рвет все культурные связи с Россией. Закрылось около ста издательств. Опустело культурное пространство. Чем оно, по-вашему, заполнится?

– Понятия не имею. То, что произошло на Украине – это в том числе выбор людей, её населяющих. Нельзя сказать, что не было какой-то информации, что они были в ней обделены. Очевидно, что люди, проживающие на Украине, хотели, чтобы сейчас там было именно так — Бог в помощь.

– Но ведь большинство этого не хотело!

– Но большинство могло и не позволить меньшинству провернуть какие-то вещи. Обманули их или не обманули – десятое дело.

– А могла ли ситуация повернуться по-другому?

– Зачем думать о том, чего не произошло? Пускай высказываются те, кто считает себя людьми политически компетентными.

– А что же делать?

– Как ни удивительно, лучший совет для подобной тупиковой ситуации даёт персонаж рассказа писателя Владимира Сорокина "Геологи" — старый геодобытчик и коммунист Иван Тимофеевич. В момент сложного выбора он говорит: "Давайте-ка на кофейной гуще гадать не будем, а станем рассуждать по-серьёзному. Оценивая сложившуюся ситуацию, мне кажется, что надо просто помучмарить фонку".

Или, как вариант, для тех, кто не готов "мучмарить фонку", можно свести к минимуму свои эмоциональные высказывания. Насколько это возможно, конечно.

<…>

Беседовал Лев Рыжков

Previous 25

июль 2011

November 2019

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com