?

Log in

No account? Create an account

Previous 25

Oct. 27th, 2019

jewsejka

Анонс встречи с Владимиром Сорокиным // Berlin, 12 ноября 2019 года

ВЛАДИМИР СОРОКИН | Встречи без перевода

12 ноября 2019 года — вторник — 19:00

P.A.N.D.A Theater — Knaackstr. 97, 10435 Berlin, Germany

Владимир Сорокин - один из лучших русскоязычных писателей этого века. Да и прошлого тоже. Вот уже более десяти лет он частично живёт в Берлине и регулярно здесь выступает. Зачем же устраивать ещё одну встречу, спросите вы. Причин несколько: во-первых, хорошего много не бывает, хотя это не аргумент, конечно. Во-вторых, Владимир не раз признавался, что любит андеграунд, а PANDA, безусловно, андеграундное место. В-третьих, этим событием мы продолжаем цикл «Встречи без перевода». Ведь перевод, даже самый лучший, наряду с положительным эффектом, приводит всё ж к искажению восприятия и, как минимум, меняет ритм происходящего. Мы решили дать русскоязычным любителям литературы возможность насладиться чтениями, дискуссиями и беседами в чистом виде.

Итак: Владимир Сорокин, писатель, сценарист, драматург, художник и основной представитель российского концептуализма, 12-го ноября в Панде! Ждём вас, друзья!

О̶н̶л̶а̶й̶н̶:̶ ̶1̶5̶€̶
Вечерняя касса: 20€ (студентам и обладателям Berlin Pass – скидка / количество входных билетов ограничено)

Oct. 24th, 2019

jewsejka

Дмитрий Быков // «Дилетант», №11, ноябрь 2019 года

ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА

Владимир Сорокин

Владимир Сорокин

1

Мы не так часто рассказываем о живых литераторах, но выход фильма «Сорокин трип» и сопутствующие ему статьи в сетевой прессе дают повод заново поговорить о Владимире Сорокине: в рекламных материалах о документальной картине, снятой в Подмосковье и Берлине, его называют единственным современным классиком, продолжателем традиции, даже единственным нашим современником, который уж точно останется в вечности. Дело не в том, что каждый настоящий писатель думает так именно о себе,— по крайней мере, в критических опусах я стараюсь заглушать голос писательского самолюбия; дело в том, что этот новый статус Сорокина нуждается в осмыслении. Тут налицо сразу несколько феноменов, заслуживающих разговора.

Интересно, что классиком в России может считаться только писатель, воздерживающийся от писательства (новый роман Сорокина вроде бы обещан, но то ли будет, то ли нет,— сам он всё чаще признаётся в растущем интересе к визуальному искусству, прежде всего к живописи, а книжной графикой он уже занимался в молодости). Пелевин был гораздо авторитетнее и, так сказать, культовее во время пятилетнего молчания. Думаю, только регулярные публикации сегодня мешают ему называться главным русским прозаиком. В России кратчайший путь к культовости лежит именно в области почти буддийского недеяния: слово — серебро, молчание — золото, смерть — лучший текст и так далее. Но это соображение не главное, как и возрастной фактор: за возраст в России прощают многое, но Сорокин ещё не вступил в советский «возраст почтения», отсчитываемый обычно от 70-летнего юбилея. 70 лет ему будет в 2025-м, а до этого многое может перемениться — правда, статус его только упрочится, тут уже и Нобелем пахнет. Пока же дело не в возрасте и не в конфликтах с властью, которых, кстати, давно не было,— да и акции «Идущих вместе» были скорее самодеятельностью не в меру ретивых братцев Якеменко; и где сейчас те идущие, куда пришли? Причина даже не в том, что пока весьма точно сбываются прогнозы, изложенные в «Дне опричника» и «Сахарном Кремле» (а Европа довольно успешно воплощает в жизнь «Теллурию»): все эти антиутопии, кажется, очень мягко и приблизительно живописуют тот бенц, к которому Россия стремительно несётся, не планируя никуда сворачивать. Все эти факторы важны, но не в них дело. Приходится признать, что нынешняя российская слава Сорокина отчасти связана с его концепцией человека, но и это слишком сильно сказано — такие понятия, как «концепция человека», сегодняшнему россиянину ничего не говорят. Впору вспомнить Владимира Соколова: «И не надо мне прав человека, я давно уже не человек». Дело в том, что Сорокин второй раз волшебным образом совпал с эпохой: первая волна его славы пришлась на поздний застой с его трупными запахами, вторая — на поздний отстой с его даже более густым абсурдом. Сорокин этой эпохе в самую пору, и более того — он единственный, кого она ещё не переродила. Она гораздо радикальней всех фантазий Пелевина, её не пробьёшь здравым смыслом Акунина, а реализм или фантастика перед нею попросту бессильны. Да она и равнодушна к литературе — шаманов боится, а священники её уже не беспокоят: слишком сложны. Сорокин и есть такой шаман русской прозы, и эта практика — единственное, что ещё как-то воздействует на нынешнего читателя и ту часть власти, которая в принципе иногда читает художественные тексты.

2

Как почти всякий настоящий писатель, Сорокин имеет биографию почти бессобытийную: ничто не должно отвлекать литературного человека от литературы. Внутренних событий, вероятно, было множество, но нам о них ничего не известно, судить о них мы можем только по текстам, и слава богу. Внешняя канва — рождение в 1955 году, учёба в Губкинском институте, книжная графика, первые самиздатские публикации, «Очередь» в «Синтаксисе», книги на Западе, скандальное участие в первом букеровском списке, издание «Нормы» и «Романа» на родине автора, репутация главного русского постмодерниста, переход к совсем не постмодернистской «Ледовой трилогии» и «Метели», кремлёвские, а затем европейские антиутопии — всё это многажды описано. Оставим дискуссии о том, что такое постмодернизм и какое отношение имеет к нему Сорокин; его ранняя и наиболее радикальная проза была в основе своей пародийна — в самом высоком, тыняновском понимании пародии,— и отличалась как точностью стилизаций, так и особой жестокостью метафор. Особая жестокость эта диктовалась тем, что советский мир тогда уж очень надоел; но настоящее время Сорокина пришло только сейчас — потому что тогда ещё в социуме наличествовал процент полезных идиотов, которые верили в другие сценарии развития, а также в возможность какого-то «правильного» социализма. Тогдашний советский строй, правду сказать, ещё хоть как-то заботился об имидже, изображал миролюбие и вообще говорил приличные слова, хотя и делал монструозные дела. Эпоха по-настоящему сравнялась с текстами Сорокина только теперь, когда власть занимается уже чистой опричниной, но в софт-варианте, в формате пародии. Великому пародисту — великая пародийная эпоха, которая по отношению к сталинизму или чёрной сотне глядится именно насмешкой, только гораздо более пещерной по исполнению и потому не только смешной, а скорее именно жуткой. Это жуть не готическая, не высокая и не культурная — это жуть свалки в спальном районе. В конце концов, маньяк ведь тоже довольно страшен, но это ужас не культурный, потому что и сам маньяк чаще всего непроходимо туп; но ведь страшна бывает не только высокая готика. Страшна бывает и лесополоса, и я думаю, что лесополоса страшнее.

Сорокин — гений именно таких локаций. В лучших его рассказах эффект строится на том, что в искусственную, стерилизованную реальность соцреализма или гламура — по приёмам они почти неотличимы — врывается пещерная хтонь, иррациональная дикость, магическая архаика, кровавый ритуал: так устроены почти все тексты «Первого субботника», где оргия вырастает из партсобрания, так сделан «Падёж» — самая сильная часть «Нормы». У Пелевина в эссе «Бульдозер» есть замечательная мысль:

Read more...Collapse )

Oct. 3rd, 2019

jewsejka

Юрий Сапрыкин (интервью) // «Тайга.инфо», 3 октября 2019 года

Юрий Сапрыкин


Юрий Сапрыкин: Если президент умрет, появится «квази-Путин», который всех временно устроит

Фильм о писателе Владимире Сорокине «Сорокин трип» вышел на экраны в сентябре 2019 года. Один из его авторов, создатель образовательного интернет-проекта «Полка» и бывший главред журнала «Афиша» Юрий Сапрыкин рассказал Тайге.инфо о том, стал ли Сорокин мейнстримом, кому выгодно бросать его книги в картонный унитаз, почему творчество Егора Летова вновь становится модным, зачем читать русскую классику, что будет, если сегодня умрет Владимир Путин, и сможет ли Юрий Дудь стать президентом.

— У вас есть давний, но очень точный текст о Янке Дягилевой на «Афише». Сейчас в Новосибирске решается судьба дома, в котором она жила. Одни хотят его снести, а другие намерены присвоить зданию статус культурного наследия и сделать внутри музей сибирского панка. Насколько вообще естественно для Янки, которая была максимально непубличной, даже песни свои намеренно не записывала, любое увековечивание памяти?

— Хотелось бы понять, каков масштаб личности у тех, кто этим вопросом задается. Судя по всему, у этих людей все в порядке с самооценкой, и им кажется, что Янка до их масштабов как-то немножко не дотягивает. Да что говорить: Янка — это совершенно особенное явление, звезда, поэт от бога. В культуре фигур такой трагической остроты бывает мало. Если бы это зависело от меня, дом бы я безусловно сохранил, как-то подлатал, подправил и ничего бы в нем делать не стал бы. Даже бы, наверное, и доски [памятной] не вешал — просто пустой дом Дягилевой был бы идеальным, молчаливым памятником. Сами ее тексты, песни, они противоречат идеи какого-то обустройства, попыткам как-то улучшить бытовые условия, поудобнее разместиться в этой жизни, продавать билеты, что-то демонстрировать. Это все не из ее вселенной. Но дом хочется сохранить. Пусть он просто будет.

— Мне кажется, что интерес к Янке растет, и это не только из-за резонанса с домом. То же самое касается и ее друга Егора Летова. Как так произошло, что при жизни их преимущественно считали немытыми панками, а сейчас слушать «Гражданскую оборону», наоборот, признак прогрессивности? Я это замечаю даже по своему студенческому окружению.

— И я про свои студенческие годы так могу сказать: в начале 90-х слушать «ГрОб» было крайне прогрессивно; приятно, что есть какие-то неизменные вещи. Отношение к ним, как к маргиналам и экстремистам, было свойственно в основном культурным и медийным элитам и среднему классу. Людям, которые задают ту самую иерархию стандартов. И ровно в этой же среде случилась стремительная, хотя и не стопроцентная переоценка фигуры Летова, когда уже после его смерти вдруг возникло представление, насколько это значимая фигура в российской культуре в целом. Янка, Летов перестали восприниматься, как какая-то ересь.

Наверное, с точки зрения условного Мединского, Летов по-прежнему воспринимается, как похабный матершинник. Тем не менее, сейчас мы часто можем услышать, как песни «Гражданской обороны» звучат в каком-нибудь новом российском фильме или сериале, и это почти что золотой стандарт. Это почти как дополнительная инъекция подлинности для этого кино.

— А когда и почему случилось это принятие?

— Это все происходит постепенно. Отчасти потому, что просто проходит время, и люди, которые слушали Летова в молодости, становятся взрослее, их вкусы начинают существенно влиять на все вокруг. Как говорил в подкасте «Медузы» Борис Куприянов, мертвый Летов очень удобен для канонизации, потому что не может ни с кем поссориться, никого проклясть, не может еще раз поменять свои позиции и ускользнуть от захвата в бронзу и мрамор, как неоднократно делал при жизни. А сейчас да, пожалуйста, можно его возвеличивать, ставить памятники, пытаться приспособить на свои знамена. Это искушение для многих и многих.

— Писателя Владимира Сорокина, героя вашего с Антоном Желновым недавно вышедшего фильма «Сорокин трип», еще в начале нулевых тоже считали маргиналом и врагом России. Разъяренные бабушки, собравшись у Большого театра, бросали его книжки в картонный унитаз. А какую нишу в российской культуре он занимает сегодня?

— Никто его маргиналом в 2000-х не считал. Бабушки у Большого — это совершенно искусственная политтехнологическая акция наподобие той, что вы могли наблюдать вокруг новосибирского оперного и спектакля «Тангейзер». Не было никакого общественного возмущения ни по поводу Сорокина тогда, ни по поводу «Тангейзера» сейчас — были просто люди, которые в своих карьерных целях пытались представить дело с выгодной им стороны. Наверное, точно также лет через 20 кто-то скажет: что за странное время было в России в 2010-е годы, безобидный спектакль Тимофея Кулябина считался всеми чудовищным кощунством. Нет, не считался. И Сорокин в 2000-х не считался маргиналом. Более того, признание его, как какой-то безусловно значимой литературной величины произошло уже в 1990-е, когда издательство Ad Marginem выпустило собрание его сочинений в двух томах.

Выход книжек такого масштаба эту канонизацию практически уже завершил. С тех пор это писатель номер один или, как минимум, писатель в первой тройке (если уж нужно выстраивать какие-то иерархии). Это такая неподвижная звезда, на которую приходится ориентироваться, даже если ничего нового она не издает.

— Тогда стал ли Сорокин мейнстримом?

Read more...Collapse )

беседовал Олег Циплаков

Sep. 25th, 2019

jewsejka

Владимир Георгиевич по-сербски...

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин «Dostoevsky-trip. Месец дана у Дахауу» // Beograd: «Zepter book», 2003, mek povez, 85 str., ISBN: ???


Владимир Сорокин

Sep. 23rd, 2019

jewsejka

СОРОКИН ТРИП




Никита Петров // «POISK», 8 сентября 2019 года

Сорокин трип. Первые кадры и вопросы

В Санкт-Петербурге на сцене «Новой Голландии» прошёл показ фильма о писателе Владимире Сорокине.

В Санкт-Петербурге состоялась премьера фильма «Сорокин трип» на книжном фестивале «Ревизия». На сцене «Новой Голландии» с приветственным словом выступили создатели ленты — культуролог, руководитель проекта «Полка» Юрий Сапрыкин и журналист Антон Желнов. После показа они ответили на вопросы о съёмках, творчестве и личности писателя Владимира Сорокина.

Владимир Сорокин — русский писатель, представитель постмодернистской школы, автор множества романов, повестей, рассказов и сценариев. Его становление пришлось на 1980-е годы, время рассвета московского андерграунда — среды, состоявшей из художников, музыкантов, писателей, людей, не вписывавшихся в рамки официальной советской культуры.







Никита Петров // «POISK», 20 сентября 2019 года

Юрий Сапрыкин — о фильме «Сорокин Трип», творчестве и одиночестве писателя Владимира Сорокина

Один из создателей картины ответил на главный вопрос: «Почему Сорокин актуален сегодня?»

В России вышел в прокат фильм «Сорокин трип». Один из создателей ленты, культуролог, руководитель проекта «Полка» Юрий Сапрыкин в интервью Марине Стародубцевой рассказал о творчестве писателя, его методах и ответил на вопрос: «Почему Сорокин актуален сегодня?».

Владимир Сорокин — русский писатель, представитель постмодернистской школы, автор множества романов, повестей, рассказов и сценариев. Его становление пришлось на 1980-е годы, время рассвета московского андерграунда — среды, состоявшей из художников, музыкантов, писателей, людей, не вписывавшихся в рамки официальной советской культуры.

Sep. 17th, 2019

jewsejka

… // «wpolitics.ru», 13 сентября 2019 года

Владимир Сорокин

Владимир Сорокин

Владимир Сорокин

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин встретился с артистами Театра «Практика»

29 сентября в театре «Практика» выходит спектакль Юрия Квятковского «Занос» по тексту Владимира Сорокина. Автор назвал его «чем-то вроде пьесы». Он состоит из трех частей, сильно отличающихся друг от друга стилистически. Последняя часть написана витиеватым языком шифров и иносказаний, не поддающихся переводу.

«Занос» — это несколько эпизодов из жизни абстрактного российского миллионера, живущего на подмосковной «вилле» в окружении разнородного персонала и небольшого семейного круга по казалось бы навсегда установленным правилам. Благополучная жизнь его кажется незыблемой, но в какой-то момент картинка, как будто списанная с реальности прорастает сюрреалистичными событиями сорокинской России.

Группа постановщиков спектакля «Занос» во главе с Юрием Квятковским пригласила Владимира Сорокина в театр, чтобы попытаться прояснить загадки языка одного из главных писателей современной России.

По стечению обстоятельств встреча прошла на Основной сцене театра в декорациях спектакля «Чапаев и Пустота» по тексту Виктора Пелевина.

Режиссер спектакля Юрий Квятковский, шеф-драматург спектакля Михаил Дегтярев, исполнитель главной роли Максим Виторган и другие члены команды получили возможность лично познакомиться с автором и задать ему важные вопросы. Возможен ли буквальный перевод третьей части? Описаны ли в тексте реальные места и люди? Почему «Занос» посвящен Дмитрию Пригову?

«Я никогда не вмешиваюсь в театральные постановки, потому что это уже не мой ребенок»,— сказал Владимир Сорокин. Автор текста также немного рассказал о его создании и своем к нему отношении:

«Пригов, которому посвящен текст,— гениальный поэт, интерпретатор, философ и культуртрегер, а кроме того, замечательный драматург. Я вспоминал его театральные тексты, когда писал «Занос». Мне бы хотелось, чтобы он был одним из персонажей на этой вилле. Он был светским человеком и мог вписаться в любое общество. Но в отличие от героев, он бы вовремя оттуда ушел!»

— Нам показалось, что он мог бы быть попугаем.

«Да запросто! Только метафизическим попугаем. Ведь именно он произносит слово, которое могло быть вторым названием этой пьесы — «супрематизм».

Любопытно, что эта вещь десять лет созревала для того, чтобы сейчас воплотиться на сцене.

В ней есть что поиграть. Есть и мясо и позвоночник
».

jewsejka

Лев Оборин // «Полка», 16 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Алхимик

Лёд и сахар, теллур и кал: Владимир Сорокин заворожён простыми и универсальными субстанциями, он переносит их из текста в текст. По случаю выхода фильма «Сорокин Трип» «Полка» пробует разобраться, зачем эти субстанции нужны и что они символизируют.

Говно

Словом «калоед» Сорокина начали обзывать со времён акции «Идущих вместе», когда книги писателя бросали в картонный унитаз. Действительно, экскременты у него появляются постоянно; их присутствие в тексте деликатно подчёркивает уже дизайн книжных обложек. Начиная с «Нормы», где каждый житель советской страны обязан ежедневно съесть брикетик детского кала, силой символизации превращённый в некое возвышенное выражение коллективной идентичности, в текстах Сорокина появляются «универсальные субстанции». Сахар, теллур… О них ниже, а первым было говно.

В старом тексте о Сорокине Вячеслав Курицын вспоминал: «Однажды я вёл в одном московском вузе семинар по творчеству Сорокина и спросил студентов: «Почему именно экскременты стали у этого писателя универсальной метафорой?» Среди культурологических и социологических версий была и такая: «Какашки — это ведь то, что всех нас объединяет». В «Норме» (и только в «Норме») универсальная субстанция нефантастична и в то же время призрачна. Она присутствует в нашей жизни каждый день, но скрывается за умолчаниями — так и у Сорокина только дети готовы назвать какашки какашками, хотя все понимают, о чём речь. Но когда говно оказывается на пьедестале, умолчание выворачивается наизнанку.

Нарушение скатологических табу — излюбленное занятие карнавальной культуры, от «Декамерона» и «Гаргантюа и Пантагрюэля» до детских анекдотов. Универсальность говна — ещё и в том, что оно может быть не только метафорой советской принудиловки. (Тот же Курицын: «…Экскременты у Соpокина теплы и пpаздничны — постольку, поскольку они только экскременты, а не метафоpа бытия или жызни в отдельно взятой за известное место стpане».) Кал может по-прежнему быть предельно неуместным: скажем, в рассказе «Сергей Андреевич» это кал учителя, только что вдохновенно рассказывавшего ученикам про лес (и этот кал нужно уничтожить — съесть, разумеется), а в рассказе «Проездом» испражнение на макет юбилейного альбома взламывает код производственного, соцреалистического рассказа — и хранитель стилистики по фамилии Фомин не может этого допустить — вовремя подставляет ладони, и макет остаётся неосквернённым.

В других случаях говно остаётся частью ритуалистики. В «Обелиске», одном из самых шокирующих сорокинских рассказов, мы встречаемся с посмертной властью патриарха семьи (чьи осиротевшие родственники по-прежнему исполняют обряд с «соками говн»). В «Зерkalе» логического завершения достигает дискурс гурманства: герой ведёт дневник испражнений, характеризуя позывы к нему как «опьяняющую лапидарность» или «плавную поступательность», а получившимся антиблюдам давая названия вроде «Трёхколесный велосипед» или «Хиросима». Наконец, в «Дне опричника» и «Губернаторе» мы наблюдаем репризу «Нормы» — только без эвфемизмов: советская совестливость отринута, и в новосредневековой России стыдиться нечего. Пердение в газовую трубу и испражнение с берёзовой ветки здесь часть юбилейных патриотических спектаклей.

Сало

Главное сало у Сорокина, конечно, голубое: оно вырабатывается под кожей клонов русских писателей и обладает убийственно-фантастическими свойствами. Если его загрузить в реактор на Луне, оно будет поставлять вечную энергию, а если Сталин впрыснет его себе в мозг, то этот мозг вырастет до размеров Вселенной. Голубое сало в романе — не слишком сальное: мы по большей части видим его в замороженном виде (см. «Лёд»).

Read more...Collapse )

jewsejka

Лидия Маслова // «Известия», 15 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Автоматический удовлетворитель: мысли Владимира Сорокина о масле и пыли

Выпас эпатажного писателя на ниве публицистики.

Владимир Сорокин выпустил отдельной книжкой «Нормальная история» сборник своей эссеистики-колумнистики 2010-х годов. Первая половина книги носит скорее развлекательный характер и составлена из коротких очерков разных жизненных впечатлений, вторая — более познавательна в историко-искусствоведческом смысле. Свела всё воедино и проанализировала специально для «Известий» критик Лидия Маслова.


Владимир Сорокин
Нормальная история. Сборник эссе

Москва, 2019. АСТ: CORPUS — 224 с.

В одном из первых эссе сборника — милом детском мемуаре «Первомат» — любознательный мальчик с надписью «Вова С.» на мешке со сменкой интересуется у старших товарищей, что такое известный глагол, обозначающий в грубом просторечии половой акт, и получает ответ, увы, оказывающийся за пределами колонки и оставляющий читателя в напряжении этаким клиффхэнгером. Но опытный сорокинофил знает, насколько виртуозно взрослый Вова С. овладел таинственным глаголом во всех его мыслимых модификациях.

Так, эссе «Автоматизм» начинается с философского матюга по поводу вынесенного в название явления, с которым трудно не согласиться, как и с присказкой знакомых Сорокину художников-концептуалистов: «Как страшно каждый день чистить зубы!» И правда, ужасно надоедает каждый день делать одно и то же, и совершенно непонятно, какую бытовую или экзистенциальную концепцию можно этому противопоставить. Вот в Японии, как рассказывает Сорокин, люди пытаются ходить спиной вперед из протеста против автоматизма, но это, конечно, паллиативная мера.

К «Автоматизму» тематически примыкает «Мусор» — каждый день мы делаем мусор, и только попытки научиться его сортировать и перерабатывать хоть немного скрашивают унылую монотонность планомерного замусоривания планеты человечеством.

Когда публициста Сорокина какие-то вещи действительно завораживают, например, пыль внутри пылесоса («Пепел, пепел нашей жизни стучит в сердце пылесоса») или такая загадочная субстанция, как масло (целое эссе так и называется), то выходит очень поэтично и даже эротично: «Каждое утро, намазывая на хлеб ее, сбитую из сливок, при дневном свете разводя ею, отжатой из льняного семени, кобальт или охру на палитре, выдавливая ее из масленки в петлю скрипящей двери, смазывая ею, отжатой из кокоса, обветренные руки, а за ужином, поливая ею, отжатой из олив, листья салата и резаные овощи, не перестаешь удивляться и понимать, для чего нам дано это вещество: жизнь наша без смазки невозможна».

Но бывает и так, что где-то на середине эссе сорокинская мозговая смазка словно пересыхает, ему перестает быть интересна начатая тема и он, как будто подумав «да ну его», быстренько сворачивает к финалу, оставляя ощущение какой-то обрывочности.

В наименее удачных текстах сборника депрессивное настроение охватывает автора, похоже, практически сразу, но он как честный человек доводит дело до логического конца, хоть и без особого огонька. Особенно странно это видеть в случае с такой неизменно вдохновляющей Сорокина темой, как еда: если внимательно посмотреть на эссе «Главное русское блюдо», легко представить, что его смело мог бы написать и обычный хипстер среднего умственного развития и умеренных литературных способностей.

Другое дело, что хипстер, может, тужился бы неделю, сочиняя, какой народ с какой жратвой ассоциируется, а Сорокин одним изящным спазмом своего писательского желудочно-кишечного тракта исторг все эти соображения из себя, такое ощущение, что минут за 15. Ну, может быть, где-то на середине этого процесса слегка призадумался, почесав красивую шевелюру и как бы пытаясь припомнить: какая же главная еда в России с культурологической точки зрения? Ах да, икра!

При всей незатейливости некоторых слишком откровенно «колумнистских» вещичек сборника человек, хорошо знакомый с сорокинским творчеством в высокохудожественном жанре, свою тихую радость от «Нормальной истории» получит — он находится в более выигрышном положении, чем неопытный читатель, который вдруг зайдет в книжный с мороза. Кстати, одноименное эссе представляет собой настоящую оду русскому морозу, в который гораздо лучше думается и пишется, чем в жару, а когда Сорокин цитирует из «Евгения Онегина» «Шалун уж заморозил пальчик», в контексте его творчества как-то сам собой перед мысленным взором возникает отрезанный детский мизинчик, лежащий в морозильной камере рядом с пельменями из мяса молодых бычков и хрустальными лафитничками.

Еще веселей становится, когда перебираешься через середину книги, где-то в районе школьного мемуара «Кто напишет «Раковый корпус»?» — о том, каким разочарованием обернулось для Сорокина знакомство с романом Солженицына, чересчур пламенно расписанным экзальтированной училкой литературы. Впервые открыв страшную подпольную книгу, Сорокин недоумевает: «Что это? Кондовая советская проза. При чем здесь «Раковый корпус»? Какой‑то «отрицательный» Русанов. А вот и «положительный» Костоглотов... Но это совершенно не тот Костоглотов! Где «многоэтажный мат»? Где «чудовищная, гнетущая атмосфера»? Где зловеще горящие глаза? Где секс с медсестрами?!» Это своего рода юмористическое литературоведение, немного проливающее свет на то, как в подрастающем Вове С. формировались специфические брутальные вкусы и пристрастия.

Более серьезный тон Владимир Георгиевич берет в рассказе об андеграунде 1980-х «Разрывное время», которое автор начинает в обстоятельной лекционной манере, но, увлекшись, переходит к кинематографичному импрессионизму, и тогда все упоминаемые им писатели, художники, музыканты встают перед глазами как живые: «Как всегда, от того или иного времени в памяти остаются фрагменты, словно обрезки старой киноленты в пыльной коробке под кроватью. Вытягивать их из коробки и просматривать — удовольствие несравненное».

Живым и актуальным остается и основатель московского концептуализма Дмитрий Александрович Пригов, которому посвящено эссе «Воздух слов»: «Приговская ирония уникальна. Она построена не на мизантропии, как, например, у Бродского или Набокова, а на желании увидеть и показать мир под другим, более острым углом зрения, сломав старую, веками настроенную и во многом уже заржавевшую общественную оптику восприятия земной жизни, заставляющую нас жить автоматически, принимать на веру штампы и клише, продлевать заскорузлые убеждения и замшелые истины поколений».

Вот тут-то и находится наконец настоящее, единственное средство против задолбавшего автоматизма человеческой жизни, казавшегося было непобедимым.

Sep. 15th, 2019

jewsejka

Светлана Хохрякова // "Московский комсомолец", 12 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Писатель Сорокин нашел подходящий череп и снялся в кино

Он наблюдает, исследует, а мы исследуем его, насколько он нам позволяет.

Писатель Владимир Сорокин снялся в кино. Документальную ленту «Сорокин Трип», выдержанную в холодных серо-голубых тонах, снял Илья Белов. Фильм позиционируется как произведение, где впервые «самый значительный русский писатель современности рассказывает о собственной жизни с предельной откровенностью».

Начало эффектное. Космические громады жилых массивов спального района столицы напоминают гигантскую инсталляцию. Фильм «Москва», снятый Александром Зельдовичем по их совместному с Сорокиным сценарию, произвел в начале 2000-х фурор на Берлинском фестивале. Европейские зрители были ошеломлены демонизмом сталинских многоэтажек на экране. Они с удивлением расспрашивали: «Неужели это Москва?» Вот и теперь возникает аналогичный вопрос. Снимал ледяную синеву московских окраин оператор Михаил Кричман, постоянно работающий с Андреем Звягинцевым. Сценарист Антон Желнов совместно с Ильей Беловым до «Сорокин Трип» вместе сделали фильмы «Бродский не поэт», «Саша Соколов. Последний русский писатель», «Бедные люди. Кабаковы» об Илье и Эмилии Кабаковых. И вот теперь добрались до автора «Голубого сала», «Дня опричника» и «Теллурии». Съемки проходили в Берлине и Москве в 2019 году.

Подробной биографии как таковой нет, но все сказано о детстве в Подмосковье, бурной юности и КГБ как факторе риска советской жизни. Книги Сорокина уничтожают на площади перед главным театром страны. Это в 2002-м. В огромный гипсовый унитаз летят его романы из рук разгневанных стариков, обвинения в порнографии и увлечении матом...

Бурные годы остались в прошлом. Теперь Владимир Сорокин спокойно прогуливается по пустынным берлинским районам и по подмосковному лесу. У него лишенная ненужных предметов квартира, выдержанная в сумеречных тонах. На стенах — картины. Холодное пространство согревают яркие мандарины в тарелке. Герой одет с иголочки, как денди, и не каждый мужчина решится на такой стиль. Писатель вальяжно расположился на диване, присел к столу. Локации меняются, но герой непоколебимо спокоен и аристократичен. Мы здесь, он там. Наши пространства не пересекаются. Нет эмоциональных вспышек, взрывного темперамента. Спокойствие, только спокойствие. Сорокин тысячу раз прав. С ним не поспоришь. Русский писатель Сорокин — самый заграничный из всех. Он заходит в магазин и наконец-то находит то, что давно искал. Среди множества черепов, всех мастей и оттенков, вплоть до хохломского, находится подходящий, за 11 тысяч. Бедный Йорик оказался в руках русского Гамлета.

На экране появляются дочки-близнецы — Аня и Маша. Они говорят об отце и странно сняты — некрасиво, словно на любительскую камеру для домашнего архива. Дочь писателя Мария Сорокина — выпускница журфака МГУ и Высших курсов сценаристов и режиссеров, документалист. В фильме об этом ни слова, поскольку избранный жанр — парадный портрет героя, без каких-либо ответвлений. Между тем на недавнем кинофестивале в Выборге в конкурсе участвовала ее картина «Каляевская, 5» о первом кооперативном московском доме, жители которого были массово выкошены в годы сталинских репрессий. Злополучный дом с нехорошими квартирами постоянно опустошался. На место выбывших по известным обстоятельствам граждан завозили новых жильцов, а потом следующих. Автором и героем фильма стал Дмитрий Белановский — житель дома, чьи предки поселились тут в 1939 году. Двадцать лет он вел поисковую работу, восстановил судьбу прежних жильцов квартиры, попавших в поле зрения НКВД со всеми вытекающими последствиями. Вот она метафизика русской жизни.

Сорокин рассуждает о ней, накрепко связанной с образом метели. Давно ему хотелось написать зимнюю русскую повесть, пройти одинокий зимний путь, чтобы рассказать, мы одни во Вселенной. В недавней документальной картине «Юра, музыкант» Павла Селина Юрий Шевчук мчится на поезде сквозь пургу по бескрайним простором России, закрепляя классический и тревожный образ российского интеллигента. Сорокин никуда не мчится. Он наблюдает, исследует, а мы исследуем его, насколько он нам позволяет.

jewsejka

Беседа Игоря Кириенкова с Антоном Желновым и Юрием Сапрыкиным // "РБК. Стиль", 13 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Антон Желнов и Юрий Сапрыкин — о Владимире Сорокине в жизни и на экране

В прокат вышел «Сорокин трип» — документальный фильм про автора «Нормы» и «Дня опричника». Игорь Кириенков обсудил с создателями картины, как они снимали Владимира Сорокина в Берлине и почему его можно назвать классиком.

Журналист Антон Желнов был соавтором фильмов о Иосифе Бродском и Саше Соколове, а в 2018 году выпустил собственный — про Илью и Эмилию Кабаковых. Юрий Сапрыкин руководит «Полкой» — сайтом о главных русских книгах. Мы выяснили, почему они решили заняться био- и библиографией Владимира Сорокина, о чем смогли и не смогли расспросить писателя и как радикальный концептуалист стал всемирно известным литератором.


— Когда вы впервые прочитали Сорокина: что это был за текст, какое он на вас произвел впечатление и что вы подумали про автора?

[Юрий Сапрыкин:]
— Я впервые Сорокина не прочитал, а услышал. Это было году в 1986-м или 1987-м. Мой отец имел обыкновение слушать, как это тогда называлось, «вражеские голоса». Я сидел в комнате, у отца на коротких волнах сквозь глушилки пробивалось «Радио “Свобода”», и там, кажется, актер Юлиан Панич в литературной передаче зачитывал рассказы из сборника «Первый субботник». Мягко говоря, я — да и отец тоже — не был подготовлен к такому повороту событий: обычно там читали Солженицына, Войновича, Аксенова, Довлатова, а тут такой кондовый, даже слишком суконный для «Свободы» текст взрывается кровищей, поножовщиной и сексом. Так я послушал два или три рассказа — в том числе про геологов. Это было ужасно дико и весело: немножко неловко, что все это произошло при родителях, но я был в полнейшем восторге.

Шла перестройка, и неизвестный мне автор встроился в линию выходящего наружу подпольного искусства. В большие СМИ попало не тогдашнее зарубежье, а что-то неофициальное, но медийным людям уже известное и легкодоступное. На меня обрушилась лавина имен: в диапазоне от Юфита до Курехина, от Пригова до Сергея Летова. Прошло время, прежде чем я понял, что Юфит отдельно, Курехин отдельно — а Сорокин отдельно. Наверное, это уже было связано с первым его текстом, который я прочитал на бумаге, — «Очередью». Она строилась совсем по другому принципу, чем рассказы из «Субботника», и стало понятно, что это невероятно интересный человек, который умеет что-то такое, что другая известная мне литература даже не пробовала делать.

[Антон Желнов:]
— Наверное, первое, что я прочитал, была даже не книжка, а выпуск «Афиши», на обложке которого Сорокин держал в руках силиконовое сердце.

[Юрий Сапрыкин:]
— Последнюю фразу из этой статьи я помню наизусть: «Может быть, сейчас в чьей-то груди не бьется, но колышется сердце Сорокина».

[Антон Желнов:]
— Для меня вход в Сорокина начался через медиа. Кроме «Афиши» он — вместе с дочерьми-близняшками — появился на обложке журнала «ОМ». Так что я сначала прочитал о нем, а уже потом его самого. У меня такое часто бывает: чтобы прийти к тексту, мне нужно погрузиться в информационный контекст. Потом, когда я учился на третьем или четвертом курсе журфака, была история с Большим театром. Позже — «За стеклом» и «Розыгрыш». То есть для меня Сорокин сразу был федеральной звездой, которого обсуждают и вокруг которого происходят скандалы.

[Юрий Сапрыкин:]
— Человек из телевизора.

[Антон Желнов:]
— Да-да. Эмоционально меня больше всего вздернуло «Сало», которое мне тогда показалось сложным: я не понимал всего, что хочет сказать автор, и даже советовался с друзьями-филологами, чтобы они помогли мне разобраться. Но самое сильное впечатление произвела «Метель». Когда она вышла в 2010-м, я ее не заметил, а когда заметил, офигел — и сразу все понял.

— Как сложился ваш творческий дуэт: кто к кому — и с какой идеей — пришел?

[Юрий Сапрыкин:]
— Антон пришел ко мне, что чрезвычайно любезно с его стороны: я уверен, он справился бы и сам, но хорошо, что так вышло. Я уже говорил на премьере в «Пионере», что для меня все фильмы Антона складываются в один ряд: это кино про классиков России будущего. Если с Бродским момент канонизации к выходу фильма уже, в общем, более-менее произошел, то Соколов, Кабаков и Сорокин — люди, которые совершенно очевидно через 10 лет будут во всех учебниках и школьных программах, но общество это пока не до конца осознало. После «Кабаковых» мне было интересно, что Антон будет делать дальше. Бывают логические и математические задачи в жанре «Продолжите ряд», и когда Антон назвал Сорокина, у меня было ощущение точного попадания: да, конечно, именно на этом месте он и должен быть.

[Антон Желнов:]
— Юра все правильно рассказал. Я задумался о Сорокине еще до «Кабаковых»: впервые я увидел его воочию в Тбилиси два года назад у наших общих друзей — актрисы Миранды Мирианашвили и бизнесмена Леонида Огарева. Мы летали туда на крестины, и там был Владимир Георгиевич. Я тогда обалдел (на одной даче с Сорокиным!), подошел, взял имейл. Прошло два года, случились «Кабаковы», и я решил ему написать. Сорокин довольно быстро согласился: ему понравился фильм, что было ключевым для принятия решения. Если бы не понравилось, он бы послал: Владимир Георгиевич не то чтобы очень церемонный и дипломатичный в этом отношении человек (да и правильно). Потом я понял, что материал для меня слишком огромен: по тому же Бродскому я защищал диплом, а сорокиноведом никогда не был. Памятуя об обложке «Афиши», я позвонил Юре; мы встретились и договорились. Это был ноябрь 2018-го. Дальше я стал искать источники финансирования, но главное было сделано: мы получили согласие героя, Юры и оператора Михаила Кричмана.

Read more...Collapse )

Sep. 11th, 2019

jewsejka

Игорь Кириенков // «Искусство кино», 11 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


«Сорокин трип»: Как выглядит в жизни главный литературный террорист России

В прокат выходит документальный фильм Антона Желнова и Юрия Сапрыкина об авторе «Нормы», «Голубого сала» и «Дня опричника» — пожалуй, единственном современном прозаике, которому гарантировано место в истории русской литературы. Игорь Кириенков — о том, можно ли считать «Сорокин трип» надёжным (авто)биографическим свидетельством.

Многим, должно быть, памятна эта сцена: март 2012-го, программа «На ночь глядя», Владимир Сорокин отпивает из стакана и полминуты — невероятная для эфира пауза — думает над тем, чего же он в этой жизни боится. Направленный в одну точку взгляд: «Писатель размышляет», холст, масло. Несколько вздохов, обещающих (вот сейчас!) какую-нибудь неожиданную реплику. Чуть скривлённые губы — с таким выражением лица отбрасываются варианты и подбираются слова. Наконец — закутанный в частицы, местоимения и вводные ответ: «Ну, главного, наверное, — это все-таки потери себя».

Чистый разговорный саспенс; прямо как в «Охотнике за разумом».

Саспенс и — надо все-таки признать — мучение. Литературный критик Лев Данилкин, в 2002 году опубликовавший в «Афише» близкий к идеалу сорокинский профайл, предупреждал: автор говорит медленно, долго и не слишком результативно; человек, написавший столько уморительных и жутких диалогов, совершенно беспомощен в устном жанре; и не в словесной пикировке стоит искать истину о его текстах и породившем их сознании.

Между тем Сорокин на экране — тот, что дегустировал водку с Борисом Акимовым, обсуждал с Кириллом Серебренниковым Кафку и чуть не получил тортом в лицо за людоедский рассказ «Настя», — уже не первое десятилетие гипнотизирует зрителя, повторяя один и тот же набор нехитрых, в общем, соображений о российской внутренней политике и перспективах бумажной книги. Самое тут поразительное — что он не предпринимает для этого ровно никаких усилий: терпеливо ответив на пустоватые — что же будет с родиной и с нами — вопросы, писатель возвращается к своему скрытому от посторонних быту; тайна — не рассеивается.

«Сорокин трип» Антона Желнова и Юрия Сапрыкина — вероятно, наиболее радикальная на сегодняшний день интервенция в личную жизнь писателя, которая при этом не превращается в вульгарно-домашний «портрет одного гения». Камера Михаила Кричмана следует за героем по берлинскому лесу и московской канатной дороге, застаёт его с трубкой и за компьютером, фиксирует, как он играет с собаками и смотрит спектакль по собственному произведению, но никогда не пересекает незримую — и, по-видимому, очерченную самим писателем — границу. Даже в очевидно срежиссированных кусках — «а теперь давайте снимем, как вы задумчиво глядите в камин» — Сорокин держит дистанцию: игра ведётся на его территории и по его правилам.

Тем интереснее отметить, что именно он о себе рассказывает; какие сюжеты — биографические и литературные — выделяет. Не слишком счастливое детство и усиливавшиеся с годами разногласия с родителями. Травматичный — регулярные побои — школьный опыт. Открытие концептуалистского метода, по сути, сформировавшего его как писателя и художника — вивисектора, который не боится пустить кровь персонажам. Дружеский круг — Кабаков, Булатов, Пригов, Монастырский, — в котором он занял вакансию прозаика. Внимание со стороны спецслужб, ускорившее публикацию его вещей: Сорокин дебютировал «Очередью» (1985) в парижском «Синтаксисе» [В 1992-м его напечатали в журнале «Искусство кино» — прим. ред.]. Размеренная жизнь в Европе. Киноопыты 1990-х (сценарии к фильмам «Безумный Фриц» Диденко и Шамайского и «Москва» Александра Зельдовича, которая выйдет в 2000-м). «Голубое сало» (1999), либретто «Детей Розенталя» (2005) и акции «Идущих вместе» около Большого театра, сделавшие его федеральной знаменитостью. Очень быстро написанный «День опричника» (2006), явивший нового Сорокина — интеллектуального оппонента режима, который обладает мощными провиденциальными способностями. Такая русская «Метель». Амбициозный роман «Теллурия» (2013) — новый творческий вызов, описание накрывшего Европу нового Средневековья в 50 новеллах; каждая — со своим стилем, темпом и героями.

Мы нарочно спрямляем хронологию картины — в действительности структура фильма более прихотлива и ассоциативна: трип он и есть трип. Авторы избегают соблазна энциклопедичности («родился — женился — прославился», хотя и этот вики-запрос будет удовлетворён), не претендуют на фундаментальность (труды и дни Сорокина комментирует избранные лица; круг, который очень хочется расширить) и почти не обсуждают, собственно, экстремальность сорокинского письма: невинных, в общем, цитат из «Нормы» и «Сала» недостаточно, чтобы понять, почему этого писателя так любят и ненавидят.

Конечно, это не гипсовая статуя современного классика, не подсерия ЖЗЛ «Биография продолжается» и не глава из будущего школьного учебника литературы, но образ Сорокина в фильме — при всем своём магнетизме — оказывается слишком, что ли, нормальным; грозный миф — обезврежен. Человек, которого в своё время называли литературным террористом, отправившим под откос поезд русской классики со всеми его исповедями горячего сердца и проблемами отцов и детей, страшно похож тут на (условного и безусловного) Тургенева: умного, глубокого, красивого автора, который никогда в жизни не напишет никакому Мартину Алексеевичу «я тебя **ал гад ты срать на нас» — зато может долго рассуждать о красоте русского леса.

Тут следует заметить, что в отсутствии всякой внешней фриковатости во многом и заключается «загадка Сорокина»: благородный ван, который 40 лет пишет про говно, гной и лёд нашей жизни, интереснее — и, по правде сказать, страннее — брызжущего ядовитой слюной безумца с выпученными глазами. Автор сам проблематизирует этот зазор в последней книге «Нормальная история» (2019) — своего рода публицистической автобиографии, в которой он рассказывает о первом сексуальном опыте, гастрономических привычках и отношениях с алкоголем, Москвой и великими писателями прошлого. «Безнадёжное литературное животное», на бумаге он явно позволяет себе больше, чем перед камерой. В эпоху «тотальной агрессии визуального», как определяет современность сам Сорокин, в этом видится какая-то обаятельная старомодность — и верность своим давним поклонникам: приберегая сокровенное слово для читателей, он парадоксальным образом возвращается к интимно-подпольной кружковости 1980-х. «Говорить сердцем» — а также желудком, печенью и кишечником — этому автору удаётся только перед клавиатурой. Спасибо создателям «Трипа», что показали, как она выглядит.

Sep. 7th, 2019

jewsejka

Арина Крючкова // "Тамбовская стенгазета", 7 сентября 2019 года

* * *


«Сорокин трип» — адский триллер про главного российского писателя современности.

Один из авторов фильма Антон Желнов (его партнёр здесь — Юрий Сапрыкин ст.) решил, видимо, построить — подобно Зыгарю с его 1968 — свою вселенную из фильмов про великих наших современников одной примерно эпохи влияния: Бродского, Соколова, Кабаковых — а теперь и Владимира Сорокина.

Я опоздала на первые 15 минут, и потому увидела сразу дикий экшн: интенсивные монологи невероятно красивого человека про свои встречи, про взросление, про творчество и его конструкцию, перемежающиеся со скачущими фото-вырезками, хитрющими живыми взглядами, ухмылками и какой-то совершенной человечностью Сорокина.

Как только смиряешься с мыслью, что он обычный человек, гайки фильма начинают закручиваться, как в классическом саспенсе: сначала писатель ходит по подъездным лестницам — как из Хогвартса, потом жутковато врастает в зиму со своими гончими собаками и своим берлинским домом, идеальным абсолютно по-маньякски.

Сорокин с этого момента звенит, как тишина, отблескивает каким-то скандинавским детективом про анатомические убийства. Такая банальная аналогия его —препарирования реальности с забальзамированными зародышами разных существ (на фоне —профильный музей) — в целом идеально ложится в эту жуткую парадигму.

И заканчивается все уже далеко не шкодливыми уголками рта и танцующими по экрану фото, а моноголосом, который звучит о вселенском одиночестве человечества и конечности этой самой вселенной.

Ощущение после фильма, как после хорошей долгой медитации — размеренность, спокойствие, четкость, уверенность в стройности потока мыслей наполняют голову. Чистят ее.

Я два дня не могу выйти из этого погружения.

Мне, в целом, Антон (Желнов) часто говорит, что я тараторю. И я, после фильма за бокалом с ним, поняла, что замедлилась: как-то обстоятельно веду беседу — ровно, как и весь фильм замедляется постепенно, спиралью закручиваясь в промозглый ужас быть гением.

Кого ещё после всех своих предыдущих героев мог снять Антон? Только автора «Нормы» и «Дня опричника» (мой топ). Не знаю, кто у нас ещё может достичь из современных русских писателей этой планки угла зрения. Да камон, близко даже нет таких (и не надо мне совать своего давно уже графомана Пелевина, который паразитирует сам на себе).

Кино по цвету, звуку, по драматургии, по идее его основной — блестящее, чистый восторг, я пойду второй раз смотреть. Как одна из дочерей Сорокина рассказывает о разрубленной свинье, голову которой клюёт птица (а на самом деле рулоне какой-то хозяйственной хрени, что померещилась ей и отцу трупом животного). Как лампочка лифта светится в седине писателя-временного-заложника-московского лифта. Как привезённые на автобусе бабки, кидают в начале 2000х Книги Сорокина в огромный унитаз прямо перед Большим театром. Как Сорокин смотрит на важные в его сценаристкой деятельности Лужники и пьёт из фляжки (фляжки Сапрыкина, за которой тот бегал посреди съёмок, чтобы согреть героя спиртным впервые за весь процесс).

Кстати о последнем. После кино Антон представил меня Юрию Сапрыкину, спросив, знакомы ли мы. Тот ответил:

— заочно. Арина же ведёт телеграм-канал Тамбовская стенгазета.

Вау.

Sep. 6th, 2019

jewsejka

Ярослав Забалуев // "Москвич", 28 августа 2019 года

Владимир Сорокин


Говорит и показывает писатель — в прокат выходит «Сорокин трип» Антона Желнова и Юрия Сапрыкина


Владимира Георгиевича Сорокина уже бог знает сколько раз назначали гением и пророком, а в пресс-релизе первого посвященного ему фильма зовут «самым значительным русским писателем современности».

Формулировку эту оставим на совести авторов, а удовольствие ломать копья по поводу этой «самости» (на которую претендуют еще как минимум Пелевин с Лимоновым) — литературным критикам. В любом случае такой фильм должен был появиться — Сорокин действительно слишком крупная фигура, даже странно, что фильм о нем сняли только сейчас.

Постоянный оператор фильмов Андрея Звягинцева Михаил Кричман выстроил здесь сверхчеткую и в то же время какую-то зыбкую картинку. Пролеты над заснеженным Ясенево, прогулки Сорокина по Берлину и просто он сам, вещающий с той стороны зеркального стекла, создают ощущение не тревоги даже, а какого-то потайного напряжения. В самом кадре есть что-то от сорокинской прозы — чувство постоянного ускользания, недостижимости сути.

В начале фильма его герой сообщает, насколько важна была для московских концептуалистов (Эрика Булатова, Андрея Монастырского, Ильи Кабакова, о котором Желнов недавно тоже сделал фильм) дистанция между автором и его произведением. Создатели «Сорокин трипа» (в кинотеатрах с 12 сентября) в этом смысле, кажется, решили взять на вооружение метод субъекта повествования. Их будто бы и нет вовсе. Желнов несколько раз появляется в кадре, но так, в массовке. В остальное время на экране говорит и показывает писатель. Немного про детство, чуть-чуть про первую поездку в Берлин, больше — про сформировавшее его окружение и советский культ, который концептуалисты без устали препарировали.

Сорокин подчеркивает, что писатель всегда должен иметь смелость взрезать саму ткань того, чем он занимается — текста, языка, литературы вообще. И вот здесь у Желнова и Сапрыкина (а также режиссера Ильи Белова), решивших разобраться в Сорокине его методами, и вышла осечка. «Сорокин трип» — красивый, здорово смонтированный сборник сентенций. Авторы будто бы благоговейно подстраиваются под героя, позволяют ему говорить, о чем ему самому интересно. Если в сделанном Желновым фильме про Сашу Соколова («Последний русский писатель») еще была какая-то наивно влюбленная, но все же авторская интонация, то здесь вместо нее — нейросеть, зачитывающая фрагменты «Нормы» и «Голубого сала». Эта будто вырезанная на монтаже оторопь понятна. Рядом с живым классиком любой будет чувствовать себя немного дураком, но журналист (как Желнов и Сапрыкин по одному из родов деятельности) на то и журналист, чтобы взять на себя эту роль.

В таком демонстративно обезличенном авторском подходе, разумеется, тоже есть свой смысл. «Сорокин трип» в соответствии с названием и художественными повадками героя похож на видеоинсталляцию или еще одно «коллективное действие». Однако придется смириться с тем, что зрителю, знакомому с творчеством героя, фильм не сообщит ничего принципиально нового, а человек со стороны, скорей всего, ничего во всем этом не поймет. Ну да, были какие-то странные люди в восьмидесятых, которые странно дурачились. Один из них — очень красивый писатель, который написал несколько вздорных (по мнению части населения) романов, а сейчас рисует у себя дома диковатые портреты Достоевского. Понятно, что Сорокин — большое животное, производящее впечатление подобное тому, что производит скелет динозавра, который Владимир Георгиевич разглядывает в одном из эпизодов. За ним интересно наблюдать, его интересно слушать, он говорит, будто пробуя слова на вкус, словно питаясь не только окружающей, но и собственной речью. Однако все это, повторимся, поклонники Сорокина знают и так. Куда как интереснее было бы узнать, как он выбирал своих собак. Или отдает ли отчет в собственном сходстве с безбородым Тургеневым. Говоря проще, для фильма, герой которого говорит, что предметом его писаний всегда был человек, в нем маловато собственно человеческого. Впрочем, об этом, вполне возможно, снимут еще какой-нибудь фильм. Ну а пока посмотрим, как Сорокин покупает расписанный под хохлому черный череп: «Красивая вещь!»

jewsejka

Юрий Сапрыкин (интервью) // «Esquire», 5 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Соавтор фильма «Сорокин трип» Юрий Сапрыкин: «Сорокин — это и есть классика, это навсегда»

На российские экраны выходит «Сорокин трип» — первый документальный фильм о жизни Владимира Сорокина. Один из авторов идеи, бывший главред «Афиши» Юрий Сапрыкин, рассказал Esquire о том, как шла работа над документалкой, удалось ли показать в фильме Сорокина-человека, а не Сорокина-писателя и почему автор «Нормы» и «Дня опричника» достоин звания «самый значительный русский писатель современности».


— Сорокин успел дать к этому времени много интервью, в которых довольно много о себе уже рассказал. Готовясь к фильму, вы как-то имели в виду весь массив этой информации? Иначе говоря, вы не боялись, что в ответ на ваши вопросы он начнет говорить то, что говорил уже много раз? Или интервью и фильм — разные вещи?

— Нет, не разные. У Сорокина действительно есть такая особенность: когда несколько людей берут у него интервью в сжатый промежуток времени или по одному поводу — кажется, что писатель включает одну и ту же пластинку. Но мне кажется, это связано только с его исключительным, каким-то западного типа профессионализмом. Ты не можешь всякий раз включать новую, еще более новую, а теперь уже совсем новейшую искренность. Вы знаете, наверное, вышедший после фильма A Star Is Born ролик с Леди Гагой, где смонтированы около ста фрагментов, в которых она говорит одну и ту же фразу про сто человек в комнате. В разной обстановке она произносит ее с неизменной интонацией.

Мы договорились с Антоном Желновым (журналист, соавтор фильма. — Esquire), что не хотим касаться традиционных ходов, которые в последние годы возникают в интервью с Сорокиным. «Вот, Владимир Георгиевич, расскажите, что же будет с родиной и с нами. Вы так удачно всё предсказали в «Дне опричника» и в «Теллурии», — а что ждет нас сейчас?». Или: «Вы так много писали про советское, а советское теперь возвращается, и как вы смотрите на это возвращение?..» Решили отойти от этого «золотого стандарта».

— Сколько раз вы встречались?

— Мы говорили с ним две недели, неделю в Москве, неделю в Берлине, каждый день по много часов. На такой дистанции ты сразу держишь в голове не материал на четверть полосы, а воображаемую книгу. Эта книга, с одной стороны, ЖЗЛ: «Давайте, Владимир Георгиевич, пройдемся по этапам вашей биографии: родился, учился, женился, вот первый роман, а вот второй…» С другой стороны, ты сразу представляешь, как эту линейную структуру будешь ломать. Как-то тупо в 2019 году, еще и имея дело с Сорокиным, на голубом глазу делать жэзээловский последовательный нарратив.

— А как вы разделяли обязанности с Антоном Желновым? Вас где-то назвали сценаристом фильма.

— Нет, это не так. Ну то есть это в равной степени относится и ко мне, и к Антону. До того, как вообще впервые отправиться говорить с Сорокиным о кино, мы несколько дней пытались понять, чего мы хотим, что мы про Сорокина думаем, каким мы его хотим показать. Мы считали очень важным показать, что Сорокин существует в разных мирах: и в Москве, и в Берлине, и в советском, и в постсоветском, и в русской литературе, и в европейской, и в антирусской, и в пострусской. Было важно показать на картинке, как он переходит из одного мира в другой.

— Но иной раз и не догадаешься, где он сейчас находится.

Read more...Collapse )

Беседовал Владимир Панкратов

Aug. 31st, 2019

jewsejka

// «Коммерсантъ Weekend», №28, 30 августа 2019 года

Путешествие в классики

«Сорокин трип», Сорокин и другие о романах Сорокина.

3 сентября в «Цифровом деловом пространстве» состоится премьера фильма «Сорокин трип» режиссера Антона Желнова и журналиста Юрия Сапрыкина. Он продолжает серию документальных байопиков Желнова. Предыдущие его герои — Иосиф Бродский, Саша Соколов, Илья и Эмилия Кабаковы — небожители, фигуранты крепко запечатанного культурного канона. С Владимиром Сорокиным ситуация немного другая. Он — не только активно пишущий автор, но человек, чья деятельность кажется прочно связанной с сегодняшним днем, имеющий репутацию зоркого диагноста и предсказателя. Картина Желнова и Сапрыкина с подзаголовком «Первый фильм о самом значительном писателе современности» совершает назначающий, канонизирующий жест. Во многом это и есть история о том, как главный нигилист позднесоветского андерграунда, веселый деконструктор классической русской литературы сам занял столь необходимую русской культуре позицию классика, властителя дум, возмутителя и учителя разом. В фильме о Сорокине говорят его друзья по московскому концептуализму, коллеги и близкие, а больше всего он сам. В частности, он охотно рассказывает о том, как возникли идеи его романов. Weekend объединил некоторые из этих рассказов и соображения писателей, художников, критиков о романах Владимира Сорокина и его месте в литературе.

НОРМА 1983

«А братья?! А соседи?! А работа каждодневная? В Устиновском нархозе бревна в землю вогнали, встали на них, руки раскинули и напряглись! Напряглись! В Светлозарском — грабли, самые простые грабли в навоз воткнули, водой окропили — и растут! Растут! А усть-болотинцы?! Кирпич на кирпич, голову на голову, трудодень на трудодень! И результаты, конечно, что надо! А мы?!»

Алексей Цветков:

Мне до сих пор интересен Сорокин, который при советской власти. Все, что он делал потом,— коммерциализация тех же приемов. «Норма» — это книга о непримиримой войне языка и реальности. В новелле о секретаре райкома и гэбэшнике — непримиримых агентах языка — прелая мягко-складчатая реальность сгорает в жертвенном огне от несовпадения с языком/схемой/инструкцией. Контрнаступление реальности происходит в письмах к Мартину Алексеевичу, где классовая ненависть провинциала к столичной интеллигенции прямо ведет к оголтелой глоссолалии и создает зияющую прорубь в несущей поверхности языка. Язык репрессивен и ведет огненную войну с тошнотворной мусорной невербальностью.

Андрей Монастырский:

Он перевел стрелку с рельс большого русского романа, большой русской литературы, в то место, где он терпит крушение. Он все это убил, убил все образы, сам дух, некую приподнятую искусственность. Все романы советские были неестественным продолжением русской литературы. Он уничтожил эти шаблоны, пустив их под откос.

Владимир Сорокин:

Меня завораживал параноидный язык советской печати и соцреализма. Бабаевский, Павленко и десятки других, которые писали по этому лекалу. Это была такая литература жрецов — жрецов еще и в том смысле, что тех, которых жрут. И вся уродливость этого мира, она вскрывалась, когда ты начинал смотреть на это чуть под другим углом.

«Здравствуйте Мартин Алексеевич! Вы думаете я тут значит паши а вы там клубничку приедите с молочком поедите и натераске анекдотики-хуетики разные а мы тут паши на вас. Значит кто так вот паши а я не общественность просветить вас и я тебя срал чтобы ты не гадить мне а мы значит торф и срать чтобы! <…> Я тега ебыл говна гадить срать много. Я тега егал срать мого говна. Я тега егал сдаты много. Я тега много ега тега. Я тега могол тага мого»

ТРИДЦАТАЯ ЛЮБОВЬ МАРИНЫ 1995

«Марина снова отхлебнула, разглядывая в чае свое темное отражение. Этого края с небольшой извилистой трещинкой касались губы Сахарова, Орлова, Якунина, Щаранского, Даниэля, Синявского, Владимова, Буковского, Копелева, Роя и Жореса Медведевых...
И ОН тоже касался этого края. Марина вздрогнула, провела языком по трещинке. Вот здесь были ЕГО твердо сжатые губы»


Борис Гройс:

Женщина, восстающая против условностей в поисках идеального оргазма,— давняя тема литературы. Тут вспоминается Анна Каренина, Эмма Бовари или леди Чаттерлей. Но что делать женщине в обществе, в котором сам секс стал общественной условностью? Героиня романа Сорокина «Тридцатая любовь Марины» впервые переживает идеальный оргазм под музыку советского гимна. Ей потребовалось обещание счастья более радикальное и всеобъемлющее, нежели простое удовлетворение сексуального желания. В наше время под запретом оказалось желание идеологии, так что обещание идеального секса сменилось обещанием идеологического оргазма.

Мария Алехина:

Вообще, чем больше б людей прочли книги Сорокина, тем быстрее бы изменилась наша страна,— так мне хочется думать. Ну просто если каждый раз, когда кто-то пугается и молчит, подумывая на кухне, что ну меня-то не посадят, не изобьют и не уволят, а протесты «ничего все равно не изменят», может быть, если бы в эти моменты мы бы вспоминали ту кухню из «Нормы», где под видом обычных действий всю страну заставляют жрать говно, все б менялось быстрее.

Владимир Сорокин:

Власть хочет это все заморозить и продлить бесконечно. Это мне напоминает танк, который провалился в болото, и вот он ревет и вертит башней, но нет уже снарядов, некоторые уже ржавые, но он рычит, раскачивается, выхлоп идет и из-под гусениц летит грязь во все стороны, но нет никакого движения. Он все глубже проваливается в болото. Ну такая безнадежная ситуация, нет новых полезных и хороших ходов, и все зашло в тупик, в общем.

«СКВОЗЬ ГОДЫ СИЯЛО НАМ СОЛНЦЕ СВОБОДЫ,
И ЛЕНИН ВЕЛИКИЙ НАМ ПУТЬ ОЗАРИЛ!
НА ПРАВОЕ ДЕЛО ОН ПОДНЯЛ НАРОДЫ, НА ТРУД И НА ПОДВИГИ НАС ВДОХНОВИЛ!
Оргазм еще тлеет, слезы текут из глаз, но Марина уже подалась назад и встала на единственно свободное место в стройной колонне, заняла свою ячейку, пустовавшую столькие годы»

СЕРДЦА ЧЕТЫРЕХ 1994

Юрий Сапрыкин:

Первая из прочитанных мной книг Сорокина, в которой было не только изобретательное выворачивание наизнанку советского (или русского пейзажно-реалистического стиля), но нечто иное. «Сердца четырех» — это авантюрный роман без завязки и развязки, голое движение сюжета, за которым прячется нечто непознаваемое. «Сердца» полны тревоги, в них сквозит беспокоящая догадка, что не только рассказ о конфликте на партсобрании или передовица из «Правды» — но любые тексты, любые человеческие действия могут быть увидены как условные и относительные, как некий странный умышленный ритуал, который люди договорились принимать за истину. Я дочитывал роман глубокой ночью, и финал, в котором кубики, сделанные из сердец героев, выкатывались на залитое жидкой матерью поле, вводил в оцепенение: казалось, что Сорокину приоткрылась ледяная изнанка жизни.

Владимир Сорокин:

Вот самое раннее, что я помню. Отец принес с работы разные приборы ненужные, вольтметры какие-то, я их раскурочил, а в одном была такая пружинка, она звенела, когда я ее дергал. И в этот момент Левитан по радио что-то сообщал и все повторял: «организация объединенных наций». И вот это «хнаций, хнаций, хнаций» совпадало со звоном этой пружинки.

«Граненые стержни вошли в их головы, плечи, животы и ноги. Завращались резцы, опустились пневмобатареи, потек жидкий фреон, головки прессов накрыли станины. Через 28 минут спрессованные в кубики и замороженные сердца четырех провалились в роллер, где были маркированы по принципу игральных костей. Через 3 минуты роллер выбросил их на ледяное поле, залитое жидкой матерью. Сердца четырех остановились: 6, 2, 5, 5»

МОСКВА 2000

Александр Зельдович:

У Сорокина абсолютный слух, он обладает способностью имитации любой русской речи, но это больше, чем имитация,— это превращение манеры говорения в сюрреалистические паттерны, сюрреалистические тропы. Текст звучит реалистически, но чуть более, чем просто правдоподобно и достоверно. В том, как персонаж говорит, есть вертикальная дистанция по отношению к персонажу. И эта надреалистичность диалога требует остраненности и отстраненности изобразительного решения.

Владимир Сорокин:

В 90-е не писалась крупная форма, романы не писались. Рухнул огромный советский миф, с которым я работал. Он рухнул, а обломки описывать уже было как-то неинтересно. И на этих обломках что-то стало нарастать, такой гибрид довольно сложный. И для того, чтобы описать его, я должен был навести новую оптику, а ее пока не было. Это затянулось на семь лет. Ну и, может быть, поэтому я выбрал кино, это был первый опыт, я нырнул так без... раздумий особенных, и получился фильм «Москва».

ГОЛУБОЕ САЛО 1999

«Привет, mon petit.
Тяжелый мальчик мой, нежная сволочь, божественный и мерзкий топ-директ. Вспоминать тебя — адское дело, рипс лаовай, это тяжело в прямом смысле слова. И опасно: для снов, для L-гармонии, для протоплазмы, для скандхи, для моего V-2»


Мария Степанова:

Я помню, как стояла в книжном магазине «Москва» с адмаргинемовским «Голубым салом», открытым на расхлоп, и это было очень неожиданное чтение: вдруг возникла перспектива нового, невозможного языка. Все эти рипс нимада, тайные цзиндзи, топ-директ, овечье масло не имели никакого отношения к реальности — а имели к поэзии, как мне казалось, что-то мне обещали. А потом оказалось, что из этого языка реальность умеет лепиться сама собой.

Владимир Сорокин:

«Голубое сало» очень хорошо пошло, кстати. Началось в Берлине. И у меня была небольшая квартирка такая двухэтажная в Далеме. Это зеленый хороший район, университетский. И я утром завтракал, сидел у окна, и неподалеку росли сосна и ель. И я вдруг увидел, как белка совершила совершенно фантастический прыжок, с елки на сосну. И я не знаю почему, но я закончил завтрак и стал писать «Голубое сало», первую страницу сразу же просто.

«Иван посмотрел на лежащих. Они были разные по росту и по формам. На шеях у них торчали желтые полоски с именами. Под кожей у каждого то здесь, то там виднелись отложения голубого сала. Сало светилось нежно-голубым, ни на что не похожим светом.
— Федор,— позвал Иван.
Федор подошел, расстегнул тулуп и вытянул из-за пояса холщовый мешок. Иван достал из валенка финку с наборной рукояткой и воткнул в спину Достоевского-4.
— Помочь, Ваня? — спросил Николай.
— Режь у других,— засопел Иван, вырезая из спины кусок голубого сала. Николай достал свой нож и вонзил его в поясницу Толстого-4»

ДЕНЬ ОПРИЧНИКА 2006

Григорий Дашевский:

Способность читателя к отвращению была тем минимумом человеческого, который Сорокин использовал как главный аргумент, превращающий утопию в антиутопию. Но тут он от этого своего фирменного приема отказывается и почти демонстративно заменяет отвратительное соблазнительным — прямолинейно и подробно написанными эротическими сценами. Он словно говорит читателю: «Друг перед другом можно не притворяться — нам с вами все это действительно нравится, но посторонние нас не поймут, поэтому пусть внешне это будет сатирическая антиутопия, а внутренне — эротическая утопия». А в число посторонних входит не только внешний мир, но и наш собственный минимум человеческого, чем бы этот минимум ни был — способностью к отвращению, протесту или просто уходу. То есть Сорокин предлагает нам удовольствие от государственно-верноподданых чувств как от тайного порока.

Владимир Сорокин:

У меня была собака, левретка, и это почти эфемерное существо, апофеоз изящности и невинности. И я как-то решил его разыграть. Я купил у мясника огромную берцовую кость с куском мяса. Кровавый такой кусок огромный. И я кинул эту кость чудовищную во дворе на снег просто. Она так упала красиво, солнце, снег. И я выпустил собаку, и он вдруг стал исполнять вокруг этой кости какой-то такой странный танец. Это было сочетание испуга и агрессии, очень красиво было, потому что он как бы ею и заворожен, и напуган. И я в этот же день начал писать «Опричника». Опричники недаром пристегивали к седлам собачьи головы и говорили: «Мы псы государевы». Они были заворожены вот этой кровавой русской властью, обожествляли ее.

«Как живой розовый поросеночек на вертеле раскаленном, вздрагивает и взвизгивает вдовица. Впиваюсь я зубами в ступню ее. Визжит она, бьется на столе. А я обстоятельно и неуклонно сочное дело вершу.
Важное дело.
Нужное дело.
Хорошее дело.
Без этого дела наезд — все одно что конь без наездника… без узды.. конь белый… красивый… умный… завороженный… конь… нежный… конь-огонь… конек... сахарный конек без наездника… и без узды… с бесом сахарной узды… даляко ли до пя-а-а-а-ааааааазды-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Сладко оставлять семя свое в лоне жены врага государства»

МЕТЕЛЬ 2010

Дмитрий Волчек:

Сорокин лучше всех знает, как живет великая русская медведица, в шерсти которой обитает робкое население. Этот ленивый белый зверь почти всегда спит, но порой просыпается и начинает чесаться — и это самое страшное время. Волшебный белый порошок летит и летит, не видно ни зги, метель засыпает дорогу, которая идет в никуда сквозь бесконечное, невыносимое, холодное ничто. Все обречены утонуть в исполинском сугробе, где уже барахтаются бесчисленные великаны и карлики. Эта небольшая книжка о сокрушительной белизне должна стоять на самой важной русской полке — рядом с Чеховым, Тургеневым и Федором Сологубом.

«Доктору ужасно захотелось выехать из этой снежной бесконечности, из этого холода, который не оставлял его ни на миг, выехать из этой ночи, похожей на дурной сон, чтобы забыть ее навсегда вместе с этим снегом, с этим дурацким самокатом, с мудаком Перхушей и сломанным полозом.
«Господи, вывези, охрани и помоги…» — молился он про себя, считая каждый метр преодолеваемой дороги»

МАНАРАГА 2017

Елена Макеенко:

«Манарага» — печальная баллада о книге как вещи, книге как индивидуальности, книге как осязаемой памяти о тех, кто ее читал. В этом смысле Сорокин уже действительно не визионер, а поэт, повествующий о проигранной битве.

Владимир Сорокин:

Мне хотелось убедительно доказать, что это может быть. Что может быть у людей такая слабость и такая прихоть — жарить на книгах, которые уже стали музейной редкостью. Задача была, чтобы можно было это визуально представить. Можно ли это толковать как плач автора по умирающей бумажной книге? Можно. Но сам я не верю, что бумажная книга исчезнет.

Aug. 30th, 2019

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Афиша. Daily», 29 августа 2019 года

Владимир Сорокин

Владимир Сорокин

Владимир Сорокин


«Если не пишется, не надо литературно мастурбировать»: интервью с Владимиром Сорокиным

Владимир Сорокин снова в центре внимания: вслед за сборником эссе «Нормальная история» выходит посвященный ему документальный фильм «Сорокин-трип». Игорь Кириенков съездил к писателю, чтобы узнать, почему он согласился сниматься в картине, понравился ли ему «Однажды… в Голливуде» и какой Пелевин в жизни.


— В статье «Похвальное слово штампу, или Родная кровь» Петр Вайль сравнил роман «Сердца четырех» c «Криминальным чтивом» и назвал вас и Тарантино единомышленниками и «едва не соавторами». Как вы относитесь к этому режиссеру и что думаете про его новый фильм?

— Нас объединяет интерес к искусству как таковому и тому, как его воспринимают люди: Тарантино занимает стихия кино, меня — литература. Я на днях посмотрел «Однажды… в Голливуде» и получил большое удовольствие: мне кажется, это один из лучших его фильмов. Надо сказать, он отличается от других картин Тарантино, что мне очень близко: я люблю, когда человек делает неожиданные ходы и вылезает из старой стилистической шкуры.

— Вы пишете, что кино — это «наркотик, без которого мы не можем обойтись». Какие фильмы (или, может быть, сериалы) произвели на вас наибольшее впечатление за последний год?

— Последнее сильное впечатление довольно старое: это фильм фон Триера «Меланхолия». Не могу сказать, что после этого меня потряс какой‑то фильм. Сериалы я смотрю боковым зрением и обычно после пары серий теряю к ним интерес: видны уши сценаристов. Вообще, идеальный продукт для меня — тот, который заставляет забыть, кто ты, где ты и в каком ты времени. Я очень хорошо помню, как лет в 13 я пошел в летний кинотеатрик в Быково на вечерний сеанс «Великолепной семерки». Прошло полтора часа, я вышел в ночной дачный ландшафт и не мог понять, где мой дом и куда я должен идти. В этом и есть сила искусства — как в рассказах Кафки, например, или в начале набоковской «Лолиты».

— Раз уж вы назвали Кафку и Набокова: в «Нормальной истории» вы рассказываете, что помимо них на ваши ранние вещи сильно повлиял Оруэлл. Понятно, чем могут пленять модернисты; а что такого особенного — с точки зрения языка — в оруэлловской прозе?

— Оруэлл, конечно, в первую очередь журналист, и его книги очень публицистичны. Но я любил «1984» — роман о тоталитарном обществе, которое при этом отличалось от нашего: было интересно считывать, чем именно. А еще мне очень нравился вставной — и стилистически совсем другой — текст Гольдштейна.

Так что я бы уточнил эту триаду: все-таки не Оруэлл, а Джойс — его «Улисса» я читаю всю жизнь. В общем, это такие важные каменные черепахи литературы, на которых можно опереться. Но у пишущих по-русски литераторов есть свои реликтовые черепахи — даже размером побольше. Одна ее лапа накроет половину литературной Европы.

— Еще вы в последнее время часто упоминаете «Аду» Набокова. Чем вас привлекает этот текст и этот автор — стилем, философией, экстремальностью тем?

Read more...Collapse )

Aug. 14th, 2019

jewsejka

программа «Круглый стол», телеканал «Дождь», 7 августа 2019 года

«Сорокин Трип». Обсуждаем фильм о самом значительном русском писателе современности с его авторами — Антоном Желновым и Юрием Сапрыкиным

7 августа — день рождения одного из самых значительных русских писателей современности Владимира Сорокина. В этот же день вышел трейлер первого документального фильма про него — «Сорокин трип», который снял журналист Дождя Антон Желнов в соавторстве с публицистом и основателем проекта «Полка» Юрием Сапрыкиным и режиссером Ильей Беловым. Владимир Сорокин — автор «Нормы», «Голубого сала», «Дня опричника» и «Теллурии», концептуалист, разрушитель устоев, сатирик, мистик, пророк. В фильме писатель Сорокин впервые рассказывает о собственной жизни с предельной откровенностью: детство в подмосковном рабочем поселке, жизнь в мастерских подпольных художников, преследования со стороны КГБ и прокремлевских молодежных организаций, любовь к русской литературе и космическому холоду. Съемки фильма проходили в 2019 году в Берлине и Москве. Денис Катаев обсудил фильм и фигуру писателя на специальном круглом столе вместе с гостями:

Натальей Ивановой, литературным критиком
Антоном Желновым, автором фильма
Анной Наринской, журналистом
Юрием Сапрыкиным, автором фильма
Ольгой Свибловой, директором МАММ


видео («Facebook»)

Jun. 23rd, 2019

jewsejka

Анонс презентации документального фильма «СОРОКИН ТРИП» // Москва, 3 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Презентация документального фильма «СОРОКИН ТРИП» с участием авторов Антона Желнова и Юрия Сапрыкина и главного героя — писателя Владимира Сорокина

3 сентября 2019 года — вторник — 20:00

Москва, Центр документального кино, ул. Покровка, д.47

3 сентября в Цифровом деловом пространстве в Москве состоится презентация документального фильма «СОРОКИН ТРИП» с участием авторов Антона Желнова и Юрия Сапрыкина и главного героя — писателя Владимира Сорокина, после чего Центр документального кино при поддержке онлайн-кинотеатра Nonfiction.film выпускает фильм в общероссийский прокат с отдельными региональными премьерами.

«СОРОКИН ТРИП» — новый фильм от творческой группы, которая запомнилась резонансными проектами о неординарных личностях российской культуры и их международной судьбе. Антон Желнов в компании с режиссером Ильей Беловым до этого снял картины про поэта Иосифа Бродского («Бродский не поэт»), писателя Сашу Соколова («Саша Соколов. Последний русский писатель») и художников Илью и Эмилию Кабаковых («Бедные люди. Кабаковы»). Над фильмом о Владимире Сорокине второй раз в команде работает оператор Михаил Кричман, известный по картинам Андрея Звягинцева и Алексея Федорченко.

Владимир Сорокин — человек, взорвавший изнутри советскую литературную традицию и выстроивший на ее обломках собственный мир. Автор «Нормы», «Голубого сала», «Дня опричника» и «Теллурии», концептуалист, разрушитель устоев, сатирик, мистик, пророк. «СОРОКИН ТРИП» — это первый документальный фильм о самом значительном русском писателе современности, в котором Сорокин впервые рассказывает о собственной жизни с предельной откровенностью. Детство в подмосковном рабочем поселке, жизнь в мастерских подпольных художников, преследования со стороны КГБ и прокремлевских молодежных организаций, любовь к русской литературе и космическому холоду. Съемки фильма проходили в 2019 году в Берлине и Москве.

После национального проката ищите фильм в онлайн-кинотеатре Nonfiction.film

билеты: 600 руб.

Jun. 10th, 2019

jewsejka

// «Buro 24/7», 6 июня 2019 года

Владимир Сорокин


Осенью выйдет документальный фильм о Владимире Сорокине

Биография важного русского писателя современности.

3 сентября состоится презентация документального фильма «Сорокин Трип». В ней примут участие авторы ленты — Антон Желнов и Юрий Сапрыкин, а также главный герой — писатель Владимир Сорокин.

«Сорокин Трип» — это первый документальный фильм о предельно значимой фигуре в русской современной литературе. В ней писатель рассказывает о детстве в подмосковном рабочем поселке, жизни в мастерских подпольных художников, преследованиях со стороны КГБ, любви к русской литературе и космическому холоду. Съемки фильма проходили в 2019 году в Берлине и Москве.

Над картиной работал Антон Желнов, снявший в соавторстве с Николаем Картозией фильм о поэте Иосифе Бродском («Бродский не поэт») и писателе Саше Соколове («Саша Соколов. Последний русский писатель»). Также он выпустил документалку о художниках Илье и Эмилии Кабаковых («Бедные люди. Кабаковы»).

12 сентября «Сорокин Трип» выйдет в общероссийский прокат.

Mar. 23rd, 2019

jewsejka

Дмитрий Быков (фрагменты радио-эфира) // "Эхо Москвы", 22 марта 2019 года

Дмитрий Быков в программе ОДИН:

«Образ эпохи в литературе XX–XXI веков».

Как ни странно, Лимонов. «Дисциплинарный санаторий», «Укрощение тигра в Париже», «Убийство часового», наверное. Дело в том, что образ эпохи возникает у человека, который не боится задаваться последними вопросами. Лимонов не боится, и в этом его такое своеобразное величие. Он действительно создал пусть и очень субъективный, но все же портрет эпохи. Не такой лубочный, не такой раешный, как у Проханова. Интересный образ эпохи в романе Сорокина «Сердца четырех», хотя там, мне кажется, все-таки некоторый перебор по части изобразительных средств. Они настолько эпатирующие, что мешают видеть изящную сюжетную конструкцию.

<...>

«Я часто слышу дифирамбы в адрес писателя Сорокина, но я ни его творчество, ни стиль категорически не принимаю. Чем его произведения ценны для вас?»

Очень многим ценны. Великолепной стилизацией, он гениальный стилизатор, замечательный пародист. Он очень чувствует дух эпохи и предсказывает замечательно. И «День опричника» (хотя это достаточно вторичное произведение по отношению к «Князю Серебряному» Толстого) замечательный текст. Кроме того, мне как-то весело его читать. Он меня освобождает, раскрепощает. Многое у меня вызывает раздражение, противодействие, но я признаю его масштаб.

<...>

«Как вы относитесь к сорокинскому роману «Роман»?»

«Роман» — это интересный литературный эксперимент, мне кажется, довольно половинчатый. Это такая попытка проследить, что ли, опять-таки, происхождение русской революции из русской литературы. Но это именно эксперимент стилистический прежде всего, замечательный. Довольно загадочное произведение, но, к сожалению, это все уже было. Уже был шеститомный роман Пантелеймона Романова «Русь», и это очень интересно, что роман Романова впоследствии превратился в «Роман» Сорокина. «Русь» — это уже энциклопедия всех штампов дворянской прозы, поданной, кстати, с огромной иронией. Помню, я матери на летние каникулы (чтобы просто было ей что почитать) купил в «Букинисте» этот роман, на нее он особого впечатления не произвел, а я, что называется, поневоле зачитался. Я стал это читать, нашел продолжение, мне жутко это понравилось. Я увидел в этом зародыш сорокинского «Романа».

Feb. 25th, 2019

jewsejka

// Сатирическое издание ИА «Панорама»

Писатель Сорокин возьмется за детскую литературу

Писатель Владимир Сорокин начнет писать книги для детей. О таком решении он объявил на пресс-конференции в Москве.

«Учитывая, сколько моих книг становились практически пророческими, я решил взять на себя достаточно ответственную миссию — готовить сегодняшних детей к реалиям 2040-2050-х годов. Думаю, приблизительно так. Поколение, которое намерено возмужать в 2020-е и 2030-е, может читать «День опричника», — сказал он.

Сорокин также рассказал о подробностях сюжета новой книги, предназначенной для детей от 8 до 12 лет. В романе «Плиоценовый фаллос» речь пойдет о юном геологе, который во время экспедиции на Алтай обнаруживает подземный город с людьми-арахнидами, подконтрольными эфемерным созданиям из недр Земли, сотканным из воспоминаний о живых богах. Объединившись со своим взрослым гомосексуальным партнером, потомственным литовским боярином Юргенсом Лукастасом, он планирует дать бой готовящемуся под землёй нашествию на Русь, однако выясняет, что врагов не победить без кибернетического перерождения. Параллельная линия сюжета посвящена печнику, работающему в огромной неназванной немецкой корпорации и охраняющему в дворницкой тайное святилище бога Бахуса. Столкнутся ли персонажи романа и сможет ли главный герой справиться с хтоническим экстазом ритуала трансформации, российские дети узнают уже в следующем году.

Борис Гонтермахер // Сатирическое издание ИА «Панорама», 16 июля 2018 года






Владимир Сорокин «Плиоценовый фаллос»

В июле прошлого года классик современной русской литературы Владимир Сорокин объявил о том, что начнёт писать и для детей. Вашему вниманию представляется новая веха творчества маэстро — роман «Плиоценовый фаллос», предназначенный для читателей до 12 лет.

В романе проходят две сюжетные линии. В первой из них юный геолог Петруша и его партнёр боярин Юстас открывают подземный город людей-арахнидов. Во второй линии безымянный дворник становится хранителем тайного святилища бога Бахуса.

Московская ассоциация учителей литературы уже дала книге лучшие оценки, порекомендовав её для внеклассного и каникулярного чтения. В романе читатели найдут не только захватывающий сюжет, но и готические иллюстрации, а также ценные комментарии самого автора.

Максим Фрейденберг // Сатирическое издание ИА «Панорама», 24 февраля 2019 года

Feb. 1st, 2019

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "Welt+", 29. Januar 2019

via ИНОСМИ.ru

Владимир Сорокин


Россия сто лет плетется в хвосте Европы

В беседе с немецкой «Вельт» писатель Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним СССР: застой и усталость. У Сорокина есть квартира в Берлине, но и Россию он покинуть не может, так что живет между двумя странами. Из-за бесчеловечности Советского Союза Россия отстала от Европы, сокрушается писатель. Но, несмотря на критику, он подчеркивает, что никто его не притесняет.

Владимир Сорокин сравнивает путинскую эру с поздним Советским Союзом: застой, усталость, истерический страх перед оппозицией. В беседе он объясняет, почему писатель не имеет права бояться, и как функционирует литературный шаманизм.

В последнем романе Владимира Сорокина «Манарага» работающий нелегально высококлассный повар рассказывает о своих тайных занятиях: по желанию состоятельных клиентов он использует редкие первые издания классиков литературы в качестве топлива во время шикарно обставленных кулинарных ритуалов. «Book'n'Grill» — типично сорокинская идея в духе русской фантастики от Гоголя до Булгакова.

Это типично для родившегося в 1955 году автора: никогда не ясно, говорит ли он о своей антиутопии серьезно или насмехается над людьми, ждущими апокалипсиса. То, что он часто смеется, указывает скорее на последнее. Хотя Сорокин большую часть времени живет в Шарлоттенбурге (район в Берлине — прим. перев.), для нашего разговора в Берлинском доме литераторов он попросил пригласить переводчицу.

Вопросы он понимает без проблем, отвечает на них медленно и продуманно. В особо важных местах он уточняет перевод или вставляет в речь немецкие выражения, например, говоря о еде. В самом конце, уже собираясь позировать для фотографии на улице, он говорит мне кое-что по-немецки, пару утешительных слов на прощанье: «Мы будем продолжать читать и продолжать писать».

— У вас есть квартира в Шарлоттенбурге. Как протекает ваша жизнь между Берлином и Москвой?

— Я живу в двух странах: в стране порядка и в стране беспорядка. Летом и зимой я в Москве, весной и осенью — в Берлине. Я как бы между двумя полюсами магнита, причем точно не могу сказать, какой из полюсов положительный, а какой отрицательный. Это дает мне энергию, необходимую для литературного процесса.

— Почему летом и зимой вы в Москве?

— Я же русский, и если зимой нет снега, то я впадаю в депрессию. В феврале я снова туда поеду. А летом в Берлине мне слишком жарко, и кроме того, слишком много туристов.

— Политическая ситуация играет в таком образе жизни какую-то роль?

— Это просто моя личная форма существования, она не имеет никакого отношения к политике, в России мне пока дают спокойно жить.

— Какой вам видится сегодняшняя ситуация в России? Вы верите еще в возможность преодоления путинского режима?

— В России сегодня застой, страна застряла, как автомобиль в болоте: колеса крутятся, грязь летит во все стороны. Как долго это продлится, не знает никто. Россия — непредсказуемая страна. Общая атмосфера напоминает немного 1983-84 годы — тяжелая экономическая ситуация, все устали от правителей. Тогда тоже никто не знал, что через два-три года произойдут радикальные перемены.

— В эпоху застоя, например, при Хонеккере в ГДР, существовало оппозиционное движение. Сегодня же создается впечатление, что оппозиция в России все время уменьшается.

— Власть предержащие делают все, чтобы запугать противников. Они страдают от своеобразной паранойи, от истерического страха перед любой оппозицией. В то же время постоянно усиливается усталость населения. Причины прежде всего экономические. Это как химический процесс. Если смесь становится слишком насыщенной, то там выпадают кристаллы протеста.

— Как вы думаете, Запад правильно поступает, например, вводя санкции из-за войны на Украине?

— Сегодняшняя ситуация напоминает ту, которая была в начале 80-х годов после введения советских войск в Афганистан. Отношения с Западом очень плохие, Путин и его люди оказались в ситуации, которую в шахматах называют цугцвангом: их позиция плохая, и каждый дальнейший ход сделает ее еще хуже. Западу понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять, что это за власть. Но сейчас он это понял.

— Вы только что сказали, что вас самого оставили в покое. Какова ваша роль в русской общественной жизни?

— Пока мне не мешают ни жить, ни работать, но, конечно, случиться может всякое. Еще в советское время, в конфронтации с КГБ, я понял, что у писателя есть только две возможности: или ты пишешь, или ты боишься. Если боишься, то писать не надо. Если же ты пишешь, то нельзя бояться. Tertium non datur — третьего не дано.

— В нулевые годы вас воспринимали как ярого критика путинизма, а ваши сатирические произведения, такие как «Голубое сало» или «День опричника», бросали вызов общественности да и органам юстиции в России. Сегодня же с Путина берут пример по всему миру — от Эрдогана и Трампа до Латинской Америки. Может быть, сегодня ваши произведения стали еще актуальнее?

— Я не публицист и не социолог, я пишу фантастику. В конечном итоге меня больше интересует метафизика, чем политика.

— Трамп и трампизм вас не могут привлечь как литературный материал?

— В принципе все это симптомы начала XXI века. Путин использует ностальгию по советской эпохе, Трамп изображает из себя чисто внешне образец крепкого белого парня, идеал 50-60-х годов, золотого века Америки. Путин презентует населению старые мифы в новой упаковке. Трамп и Путин очень похожи, потому что оба играют на темных сторонах коллективного сознания и таким образом манипулируют им.

— Один из лейтмотивов вашего творчества — конфронтация традиционного и гиперсовременного. Действие «Манараги» происходит в недалеком будущем, в котором печатное слово неожиданно обрело большую ценность: книги служат топливом для декадентского кулинарного тренда «Book'n'Grill». Кроме того, редкие оригинальные издания с помощью «молекулярной техники» становятся массовым товаром, воспроизводимым в любом количестве.

— Действительно, в «Манараге» речь идет о будущем печатной книги, о вопросе, в какой форме книги могут продолжить существование. Я считаю, что имею моральное право написать подобный роман, потому что в нулевые годы мои книги действительно сжигали на площадях, и делали это члены пропутинской молодежной организации «Наши».

— В мире «Манараги» книги утратили свою первоначальную функцию, потому что люди через трансплантаты в мозгу обладают всеми знаниями, накопленными в мире. Если сегодня мы посмотрим на наши смартфоны, то эта фантазия недалека от действительности. Люди вновь разучатся читать?

— Чтение сохранится, но мы входим в эпоху тотальной визуализации. Бумага больше не понадобится. Книги сохранятся, возможно, как дорогой фетиш для любителей старины. Но не исключено, что это только моя личная утопическая версия.

— Еда играет у вас большую роль, при том не только в новом произведении. Рассказчик — высококлассный повар, чье мастерство жарки на пламени горящих книг описывается очень точно, буквально поминутно. Вы сами умеете готовить?

— Да, и очень люблю это делать. Приготовление и подача блюд на стол — нечто очень важное, столь же важное, как эротика. Это занятие завораживает и вдохновляет. Я люблю готовить русские и китайские блюда. Но немецкую голубую форель тоже смогу сделать.

— Дигитализация и клонирование — среди ваших больших тем, в том числе и в эстетическом смысле как имитация голосов и способов повествования. Ваши произведения — постоянный диалог с классиками русской литературы, например, в виде пародий на Чехова или Набокова в «Голубом сале» или «Метели», в которой деревенский роман XIX века вдруг превращается в фантастику. И в «Манараге» есть гротескная история в духе Толстого. Что для вас важнее — низвержение памятников или почтительное отношение к ним?

— Это некая смесь. Новый способ прочтения классики, которой рано или поздно грозит стать музеем. И вот там они будут стоять, эти памятники, покрытые пылью. Я пытаюсь пробудить их к жизни. Это очень индивидуальный процесс, который трудно описать. Я на несколько дней сливаюсь, скажем, с Достоевским, живу его жизнью. Для меня это не пародия, которая должна смешить, моя цель гораздо глубже. Я слишком люблю классиков, чтобы выставлять их на посмешище.

— Вы не считаете это чем-то вроде одержимости? Похожей, например, на состояние, когда в шамана или экстрасенса вселяется дух умершего и начинает через него говорить?

— Да, точно. Это мой личный шаманизм. Я практикую его уже очень давно.

— А такое происходит только с русскими писателями? Вы не смогли бы стать одержимым Прустом или Джойсом?

— Это можно делать только на своем родном языке, даже несмотря на то, что в «Манараге» есть многостраничный пассаж некого «Нео-Заратустры»…

— …на котором жарится кусок мяса сверхчеловека.

— Точно. Существует очень хороший перевод Ницше на русский, который я читал. Прекрасный язык.

— Вы считаете себя оптимистом?

— Я пессимистический оптимист. Можно строить бесконечные фантазии о будущем развитии, но точно предсказать его нельзя. Я думаю, что Европа обладает прочным фундаментом в виде христианской этики, которая вырабатывалась в течение многих столетий. Этот прочный фундамент так просто не разрушить. Под «христианской этикой» я понимаю взаимоотношения между людьми, и тут больших изменений не произошло, в отличие от экономики. Россия же уже сто лет плетется у Европы в хвосте. В XX веке в России была предпринята попытка разрушить человеческое начало, сострадание, религию. Из человека хотели сделать машину. И хотя это полностью сделать не удалось, но отставание от остальной Европы составляет приблизительно сто лет.

— Каких современных авторов вы цените? Вы читаете, например, Мишеля Уэльбека (Michel Houellebecq)?

— Да, конечно. Но я не наблюдаю большого количества выдающихся новых авторов, скорее в этом отношении сейчас застой. Есть писатели, которые меня интересуют: например, Кристиан Крахт (Christian Kracht), Брет Истон Эллис (Bret Easton Ellis) и Джонатан Литтелл (Jonathan Littell). «Гламорама» Эллиса великолепна. Что касается литературы, то тут я наркоман, предпочитающий тяжелые наркотики, такие как Кафка или Набоков, а таких авторов сейчас как раз и нет. Ну а если пока нет новых звезд, то надо радоваться свету, еще льющемуся на нас со звезд старых.

Беседовал Рихард Кэммерлингс

Nov. 16th, 2018

jewsejka

Марк Захаров (фрагмент интервью) // «Новая газета», №126, 14 ноября 2018 года

Марк Захаров: «Мы выбирались из пропасти, в которой оказались»

Вскоре после 85-летнего юбилея, который праздновался с «ленкомовским» блеском, — режиссер рассказал «Новой» о планах. О будущем спектакле по прозе Владимира Сорокина. О Сталине, которого когда-то видел в мавзолее, и Сталине, которого выведет на сцену. Об энергетическом воздействии на мир. И о том, что ни в одну из прожитых эпох не хотел бы вернуться.

— Марк Анатольевич, вы вновь после «Дня опричника» 2016 года планируете ставить прозу Владимира Сорокина. Тексты из новой книги «Белый квадрат»?

— Да, начнется с Сорокина. Но к его энергии, к его замечательным сочинениям добавится и что-то мое. И еще очень важная вещь: документальные вставки. Они в определенном смысле будут расшифровкой параллельной реальности. «Параллельная реальность» — условное название будущего проекта.

Самое главное и интересное в театре, как мне кажется сейчас, — соединение энергетики сцены (если она есть, конечно) с энергией зрительного зала.

Если они соединяются, если энергетическое воздействие спектакля выходит из пределов кожных покровов актеров, — появляется эффект, который очень трудно передать словами. Электроника его не фиксирует. Можно только почувствовать. Это сложная структура. Но для меня — реальная. Очень важная.

Когда-то восточные мудрецы и восточная медицина рассказали нам: мы не заканчиваемся кожным покровом. Наша сущность продолжается вовне на достаточно большое расстояние. Это воздействие, пространственное движение меня очень интересует. В последнее время я много читал об этой параллельной реальности, о переходе в зону так называемого измененного сознания. Оно «может угадать» в мире и во времени куда больше, чем наше дневное земное сознание. Здесь — безграничное пространство для раздумий и исследований.

— Кажется, и новелла Сорокина «Красный рев» в новом сборнике об этом? О неслышном уху «красном реве». Он выходит из недр мавзолея на Красной площади. Далеко за «кожный покров» и за стеклянную крышку гроба. И висит над страною до сих пор.

— «Красный рев» — замечательный образ. Что-то давящее на нас, с чем мы боремся. Иногда вырываемся, иногда нет. Но в рассказе Сорокина безымянного мудреца, который смиренно ждет электрички и знает тайну «красного рева», удивляет вот что: наши люди могут оказывать сопротивление даже таким потокам энергии. «Красному реву». Не всегда успешное — но все-таки.

— Когда «Параллельная реальность» выйдет на сцену?

— Думаю, ближе к концу сезона. <…>

Беседовала Елена Дьякова

jewsejka

Владимир Сорокин КАПИТАЛ (переиздание, 2018)

http://concepture.club/common/uploads/articles_gallery/658/1533071463.jpg


Владимир Сорокин "Капитал. Полное собрание пьес" / серия: "Весь Сорокин" // Москва: "АСТ", "Corpus", 2018, твёрдый переплёт, ??? стр., тираж: ???? экз., ISBN: 978-5-17-108674-9

В сборник “Капитал” вошли все пьесы Владимира Сорокина, написанные за четверть века — с середины 1980‑х по конец 2000‑х. Выстроенные в хронологическом порядке, они ярко демонстрируют не только разные этапы творчества писателя, но и то, как менялся главный герой его произведений — русский язык во всех проявлениях: от официозного до интимного, от блатного до производственного жаргона. Карнавальная составляющая сорокинской полифонии разворачивается в его драмах в полную силу и завораживает многообразием масок, у которых есть одна, но очень важная общая черта: все они напоминают (или попросту передразнивают) героев русской классической прозы. В конце 1980‑х Сорокина ставили полуподпольно, в девяностых “Dostoevsky-trip” и “Щи” играли в легендарном московском Театре на Юго-Западе, середина 2000‑х отмечена альянсом писателя с театром “Практика” и удачными постановками “Свадебного путешествия” и “Пельменей” в России и Германии. Но несмотря на разную сценическую судьбу, пьесы Сорокина всегда точно попадали в нерв времени, предсказывая и опережая тенденции развития современного русского театра.

jewsejka

Александр Москвин // «Ревизор», 15 ноября 2018 года

Белый квадрат на склоне Фудзи

Новые книги Виктора Пелевина и Владимира Сорокина открывают виды на современность с непривычных ракурсов.

Сборник рассказов "Белый квадрат" Владимира Сорокина и роман "Тайные виды на гору Фудзи" Виктора Пелевина опутали нынешнюю осень паутиной причудливых метафор, замысловатых аллюзий и туманных намёков. Ревизор.ru разобрался, кому из двух самых неоднозначных отечественных авторов удалось глубже проникнуть в суть современности.


Два берега одной реки

Творчество Виктора Пелевина и Владимира Сорокина редко кого оставляет равнодушным – новая книга каждого из них всегда вызывает широкий общественный резонанс, где разброс мнений варьируется от восхищённых славословий до оскорбительных проклятий. Отечественная литература предлагает множество разнообразных взглядов на проблемы современности – хоть из донбасского окопа, хоть из окна рублёвского особняка, но именно им двоим удаётся выбирать самые необычные ракурсы, с которых открываются более полные, чёткие и умопомрачительные виды бытия. Неудивительно, что выход очередного произведения каждого из этих неоднозначных писателей воспринимается как своеобразное откровение. Да и место в отечественной словесности они занимают особое. Роман Пелевина "Generation P" возглавил список главных книг постсовесткого времени по версии портала "Год литературы", а эпатажная арт-активистка Надежда Толоконникова в интервью Юрию Дудю назвала Сорокина "ключом к современной культуре".

"Белый квадрат" и "Тайные виды на гору Фудзи" с разрывом в несколько недель заняли места на полках книжных магазинов, подняли волну рецензий в СМИ, а также вступили в борьбу за умы и кошельки читателей. Если бы новые книги Пелевина и Сорокина сошлись в поединке на воображаемом ринге, то, в отличие от Хабиба Нурмагомедова и Конора Макгрегора, до третьего раунда дело бы не дошло: "Тайные виды на гору Фудзи" одержали бы победу нокаутом уже на первой секунде – всё-таки это один из лучших романов позднего Пелевина, в то время как "Белый квадрат" - книга откровенно проходная. Привычная мешанина пошлых намёков, откровенных мерзостей и утончённых аллюзий не обнаруживает в Сорокине ничего нового.

Из сансары с любовью

Любой успешный писатель рано или поздно удостаивается неизбежного ярлыка "уже не тот". Обычно обидный вердикт пронизан субъективностью. Но в случае с Пелевиным всё вполне обоснованно: книги последних лет – тяжеловесные, мутные, запутанные – имеют мало общего с произведениями, обеспечившими ему место на литературном Олимпе. "Смотритель", "Любовь к трём цукербринам", "Бэтман Аполло", "Лампа Мафусаила, или крайняя битва чекистов с масонами" чем-то напоминают процесс восхождения улитки на Фудзи – изнурительное путешествие завершается "холодным одиночество в тундре, помноженном на риск в любой момент сгореть в потоке магмы". "iPhuck 10" оказался проблеском на фоне сгущающегося мрака, а роман "Тайные виды на Фудзи", сочетающий стремительную летучесть с завораживающей глубиной, и вовсе обернулся настоящим просветлением.

Пронырливый делец из "Сколкова" создаёт стартап по гарантированному достижению счастья. Трое олигархов рискнули воспользоваться технологической новинкой. Если самые дешёвые методики результата не принесли – лишь разбередили душевные травмы юности, то более действенные способы принесли желанный эффект. При помощи специального прибора в мозг передаётся состояние медитирующих буддийских монахов, открывая для бизнесменов наслаждения первых четырёх джан. Желание продвинуться дальше разрешённого предела сталкивает их с пустотой, лежащей в основе реальности. Угроза полного исчезновения Я заставляет искателей наслаждений обратиться к древним практикам, чтобы вырваться из несущегося в нирвану потока в несовершенную, но милую сердцу сансару. Пелевин причудливым образом сочетает утилитарные установки, буддийскую философию и замешанный на кастанедовском учении феминизм, не забывая приправить получившуюся смесь усмешкой, одновременно мудрой и циничной.

Красный угол белого квадрата

Если Пелевин складывает законченную и гармоничную картину из совершенно не подходящих друг другу элементов, то Сорокин, напротив, разбирает реальность на части, которым больше не суждено объединиться в нечто целое. Разрушение, деградация, деконструкция становятся ключевыми темами "Белого квадрата". Их проявление обретает различные масштабы – от очерствения души из-за увиденной в детстве непотребной сцены ("День чекиста") до полного растворения мироздания в оглушительном красном рёве ("Красный рёв"). Моральные нормы, устои бытия и даже психика неподготовленного читателя – сорокинский текст беспощаден ко всему.

В сборник "Белый квадрат" вошли не связанные друг с другом рассказы. Впрочем, не ко всем включённым в книгу текстам допустимо применять термин "рассказ" - некоторые из них больше тянут на мини-пьесу, сценическую зарисовку, состоящую только из диалогов. Смысловая нагрузка колеблется от скабрезной шутки ("Ржавая девушка") до мировоззренческих исканий, скатывающихся в откровенный трэш ("Белый квадрат"). Нагромождая груды высокопарных цитат, отрывочных междометий и остывающих внутренностей, Сорокин не забывает решать серьёзные философские задачи: например, в поисках адекватной метафоры для современной России он перебирает множество вариантов – от багрово-фиолетовой орхидеи, прорастающей сквозь радиоактивный бетон ("Поэты") до "нечеловеческой по размеру вши", спящей в глубоком анабиозе ("Белый квадрат").

Как бы, как бы, как бы…

Хотя в пространстве отечественной литературы Виктор Пелевин и Владимир Сорокин делят одну и ту же территорию русского постмодернизма, они существенно отличаются друг от друга в плане стиля и мировоззрения. Однако в новых книгах между двумя столь непохожими писателями обнаруживается немало точек соприкосновения. Когда речь заходит о карикатурном изображении реальных людей, дерзость, язвительность и изобретательность обоих авторов обретают удивительное созвучие. Обращение к теме женского начала и в "Белом квадрате", и в "Тайных видах на Фудзи" происходит в сатирическом ключе. Только если Пелевин прибегает к гиперболизации, наделяя женственность безграничной властью над миром, то Сорокин, напротив, наступает ей на горло.

Наиболее отчётливо в обеих книгах звучит тема иллюзорности бытия. Ни для кого не секрет, что окружающий мир полон симулякров – копий, лишённых оригинала. Недаром главным словом прошлого года эксперты признали "фейк-ньюс". Иллюзии и псевдособытия становятся теми самыми глиняными ногами, на которых держится колосс реальности – как глобальной, так и сугубо личной. Пелевин подробно изображает, каким кошмаром для современного успешного человека обернётся осознание буддийской истины "волны бытия возникают неизвестно где, прикидываются нами и миром, и тут же уходят неизвестно куда". Сорокин, прибегая к язвительной сатире, создаёт жуткую картину государства с как бы волей, как бы законом, как бы порядком, как бы парламентом, как бы школой, как бы миром, как бы войной… - из настоящего там только ядерные боеголовки. Если и к ним добавится злосчастное "как бы", не останется ничего, лишь большое пустое место.

Два необычных взгляда на современность, потерянную между существованием и не существованием, - это не только умное, провокационное и захватывающее чтение. Это ещё и попытка заполнить окружающую пустоту. Или создать иллюзию, что её можно чем-то заполнить…

Previous 25

июль 2011

November 2019

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com