Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

  • dfogk

пожалуйста, объясните!

Я давнишний читатель Владимира Сорокина. Но речь пойдет не о моём отношении к его творчеству - я думаю, это мало кого волнует. Я бы хотел задать вопрос Владимиру (но он меня, наверное, не  услышит) или членам сего сообщества по поводу первых двух предложений в первой главе его романа "Путь Бро". Читаем: "Я родился в 1908 году на юге Харьковской губернии в имении моего отца... Отец... владел двумя имениями – в Васкелово, под Санкт-Петербургом, где я родился, и в Басанцах, на Украине..." Так где же всё-таки родился Сорокинский персонаж - в Харьковской губернии или под Санкт-Перербургом? Лично мне здесь видится банальный семантический ляп. Можете меня переубедить?

berlin

День опричника (спектакль)

Владимир Сорокин


День опричника (спектакль)

В спектакле принимают участие: Владимир Сорокин, Михаил Горевой, Михаил Ефремов, Александр Ф. Скляр, Алексей Горбунов, Регина Мянник, Олег Комаров, Екатерина Маликова, Екатерина Григорян, Артем Григорян, Маргарита Шубина.

ЛитРес: 11 июня 2020 года
Длительность: 5 ч. 25 мин. 41 сек.
berlin

Николай-Theodore Кобзев // «ВКонтакте. Осторожно, постпостмодерн!», 9 декабря 2019 года

Футурология Сорокина


И снова Сорокин! Стоит только заговорить о главном русском постмодернисте, как немедленно возникает несколько подтем, потому что одной точно не хватает, чтобы охватить весь спектр творчества писателя. И в этой статье я хочу рассказать о фантастических мирах, которые Сорокин рисует в своих историях о будущем России и мира. Причём это могут быть как сюрреалистические зарисовки, так и полномасштабные антиутопические картины, где прорисован каждый штрих. Эти рассказы, повести и романы сильно отличаются по форме, сюжету и стилю, но несомненно их все объединяет одна вселенная. Я постараюсь выстроить хронологическую цепь событий, описанных в «историях будущего», чтобы наглядно показать их связь.

Начал Сорокин с довольно неблизкого будущего — 2048-го года, в посткиберпанковой Сибири, где происходят события «Голубого сала» (1999), а именно эксперименты по клонированию писателей-классиков русской литературы и получения из них таинственного и высокоэнергетического вещества известного как «голубое сало». Но с чего начинается «будущее» по Сорокину?

В 2011-ом году, когда «закончилась смута красная, смута серая и смута белая» и «началось возрождение Святой Руси», президентская республика реорганизована в духовно-скрепное монархическое государство с сословиями и старорусским новоязом, не то путём военного переворота, не то консервативной революции. Это, как несложно догадаться, события, рассказанные в «Дне опричника» (2006):

Супротивных много, это верно. Как только восстала Россия из пепла Серого, как только осознала себя, как только шестнадцать лет назад заложил Государев батюшка Николай Платонович первый камень в фундамент Западной Стены, как только стали мы отгораживаться от чуждого извне, от бесовского изнутри — так и полезли супротивные из всех щелей, аки сколопендрие зловредное.

Но в таком виде государство просуществовало недолго — около 16-ти лет.

В 2028 году государь Василий Николаевич отрекается от престола в пользу окольничего Кирилла Ивановича. Начинается процесс развала страны; к тридцатым годам 21 века царство распалось на отдельные республики и княжества с совершенно разной идеологией и политическим строем. В том же 2028-ом происходит ядерная катастрофа в США («Голубое сало», 1999), на Алтае лётчиком Жаном-Франсуа Траккаром образована Демократическая Республика Теллурия («Теллурия», 2013), а где-то в европейских лабораториях выводятся первые трансгенные организмы — зооморфы.

Не лучше дела обстоят и в Европе, где страны Скандинавии объяты огнём войны с талибами, а распавшаяся на отдельные королевства Испания проводит новую реконкисту в попытках отстоять христианско-европейский мир («Теллурия», 2013). Гремят религиозные войны.

А по пузырю новостному каждый день показывают: дала дуба Европа Агеноровна, одни киберпанки арабские по развалинам ползают. Им что жопа, что Европа — все едино…

Стоит отметить, что новояз, на котором говорят персонажи «Дня опричника», по-началу мне показался неубедительным, всё же тенденция идёт на упрощение, а не на усложнение языка. Люди сорокинской России 2027 года, половину жизни прожившие до консервативной революции 2011 года, вряд ли разговаривали бы между собой на «обновлённом» русском. Хотя, если посмотреть на наш язык из реального 2019-го хотя бы на 2009-ый, то можно увидеть большие изменения. Многие слова и конструкции из языка исчезли, а многие появились. На 2009-ый год в общеупотребительной лексике не существовало таких слов как: «хайп», «мейнстрим», «хейтер», «хипстер», «ватник», «троллить», «агриться», и пр. Также, если на фене десять лет назад разговаривал весьма ограниченный контингент, то с года эдак 2013-го тюремно-блатной жаргон стал стремительно проникать во все слои населения. И вот сегодня в речи хоть менеджера, хоть маргинала, хоть представителя высшего общества, можно услышать такие слова как: «тёрки», «пояснил», «наехали», «прессанули», «кент», «путать берега», «видеть берега», «зашквар» , «сижу ровно», и пр. Исходя из этого, переход разных слоёв населения — от опричников до маргиналов — на старорусский новояз с вкраплением неологизмов и китаизмов, очень даже реалистичен, тем более, что в тех же двадцатых повсеместно была проведена языковая реформа («Теллурия», 2013). К слову о «китаизмах» в старорусском новоязе: они обусловлены тем, что культурное и политическое влияние Китая на монархическую Россию двадцатых годов 21 века стало огромным, в связи с тем, что в условиях нового железного занавеса (не только в политическом, но и в буквальном смысле, где роль «занавеса» выполняет строящаяся, да так и недостроенная (кирпичи разворовали) Великая Русская Стена) Поднебесная стала единственным поставщиком высоких технологий для самых разных сфер жизни — от умниц, видеоигр в 4D, роботов-слуг до различных модификаций половых органов.

У всех опричных муде обновленное китайскими врачами искусными.

Восстает уд мой обновленный, с двумя хрящевыми вставками, с вострием из гиперволокна, с рельефными окатышами, с мясной полною, с подвижной татуировкою. Восстает аки хобот мамонта сибирского. А под удом удалым штепливается огнем багровым увесистое муде. И не только у меня. У всех причастившихся от длани сияющей муде затепливаются, словно светлячки в гнилушках ночных на Ивана Купала. ( «День опричника», 2006)

В свой уголок Марфуша отправилась, оделась, помолилась быстро, поклонилась живому портрету Государя на стене:

— Здравы будьте, Государь Василий Николаевич!

Улыбается ей Государь, глазами голубыми смотрит приветливо:

— Здравствуй, Марфа Борисовна. Прикосновением руки правой Марфуша умную машину свою оживила:

— Здравствуй, Умница!

Загорается голубой пузырь ответно, подмигивает:

— Здравствуй, Марфуша!

Стучит Марфуша по клаве, входит в интерда, срывает с Древа Учения листки школьных новостей:

Рождественские молебны учащихся церковно-приходских школ.

Всероссийский конкурс ледяной скульптуры

коня государева Будимира.

Лыжный забег с китайскими роботами.

Катания на санках с Воробьевых гор.

Почин учащихся 62-й школы.

(«Сахарный кремль», 2008)

Впрочем, в «Дне опричника» (2006) и «Сахарном Кремле» (2008) китаизмов уже не так много как в «Голубом сале» (1999). Ну а в «Concretных» (2000) московская молодежь века эдак 22-23-го, вообще говорит на языке читателю из начала двадцать первого века точно непонятном. Рассказ «Concretные» стал неким лингвистическим экспериментом Сорокина, изобретением сленга из смеси китайских и английских слов, подобно тому, как то же самое сделал Энтони Бёрджесс в своём «Заводном Апельсине» (1962), только вместо китайского использовал русский. (Внимательный читатель заметит, что футуристическая Британия в романе Бёрджесса сильно сблизилась с СССР и стала страной соцлагеря).

Самое отдалённое будущее (век эдак 30-ый) по Сорокину предстаёт в рассказе «Ю», состоящем из гротеска, абсурдизма и надмозга чуть более, чем полностью, потому что понять, что из себя представляют человеческие существа (именно существа, потому что генная модификация превратила их в сюрреалистических мутантов, наделённых почти бессмертием) Евсей ААбер, Danno и Еань, мало возможно, да уже и не нужно. Читателю важно знать, что это мегаэлитные кулинары из гильдии суперповаров, чей общий сын — бесполый крылатый зооморф Ю — проходит двадцатипятилетний путь от поварёнка до супер-повара, с той лишь целью, чтобы Властелин Мира отведал его кушанья, призвал в свои покои и… Не буду спойлерить, но пожалуй это самый адский сюр из «историй будущего», на мой взгляд постмодернистски поиздевавшейся над эпическим фэнтези и древним эпосом.

Итак, собственно, к хронологической последовательности историй будущего:

«День Опричника» ==> «Сахарный кремль» ==> «Метель» ==> «Отпуск» ==> «Щи» ==> «Теллурия» ==> «Манарага» ==> «Голубое сало» ==> «Машина» ==> «Concretные» ==> «Ю».

Но начать футурологию Сорокина, читателю Сорокиным неискушённому, я рекомендовал бы с «Метели», а не с «Опричника». Пьеса «Щи» тоже неплоха, но пьесы Владимира Георгиевича заслуживают отдельного разговора, о чём я и расскажу через пару статей.
berlin

Владимир Сорокин (интервью) // «All Andorra — All Pyrenees», 13 мая 2020 года




Владимир Сорокин: Гротеск жизни зачастую сильнее фантазии писателя

Владимир Сорокин о работе над новым романом, кризисе глобализма, пандемии, заставшей мир врасплох, метафизике писательства, грядущем новом средневековье и других интересных вещах.

Значение Владимира Сорокина для современной словесности сложно переоценить. Будучи автором переведённых на 32 языка десяти романов, ряда повестей, рассказов, пьес, театральных либретто, киносценариев, он как любое стоящее культурное явление вызывает у публики широкую гамму чувств — от благоговейного почитания до полного неприятия.

Начав литературный путь в конце 70х годов, попавший в круг художников-концептуалистов, молодой график Сорокин пишет ставшую метафорой гротеска и абсурда советского быта «Очередь» и умело деконструирующие соцреалистическую традицию романы «Норма» и «Тридцатая Любовь Марины». Заслужив репутацию отчаянного провокатора и литератора высшего пилотажа, способного камуфлироваться под разные стили, взрывая их изнутри, Владимир Сорокин продолжил вбивать гвоздь в крышку гроба соцреализма в романе «Сердца Четырёх» и препарировать классическую русскую литературу, превращая её жуткий макабр, в «Насте» и «Романе». Метод написания этих произведений заключался в резком финте сначала убаюкивающе предсказуемого сюжета. Пасторальная картина юношеской любви и свадьбы в дворянской усадьбе, описанная в лучших традициях классического русского романа, сменялась многостраничной кровавой вакханалией; день совершеннолетия доброй девочки Настеньки на фоне тех же ностальгических дворянских реалий — приготовлением её в качестве главного блюда на праздничный стол и совместным семейным каннибализмом. Занятые обыденными делами герои соцреалистического романа неожиданно прерываются чтобы вкусить обязательную дневную норму — порцию прессованных фекалий.

На рубеже тысячелетий Владимиру Сорокину становятся тесны рамки ниспровергателя величавых традиций, и он сильно расширяет свою аудиторию, превратившись из нонконформиста и звезды литературного андерграунда в одного из самых читаемых современных российских писателей. На смену изощренному деконструированию довлеющих клише пришло создание собственных миров — затейливых и завораживающе реально описанных.

Миры Сорокина — это гротескная реальность альтернативной истории, в которой в «Голубом Сале» клонируют великих русских писателей, Европа после войны с ваххабитами, раздробленная на феодальные княжества, живет в Новом Средневековье в «Теллурии»; а в России «Дня Опричника», обнесённой Великой Русской стеной, правит бал самодержавие и опричнина.

У нас была отличная возможность поговорить с проводящим свои карантинные будни за написанием нового романа Владимиром Сорокиным о влиянии литературы на будущее, стремительно меняющемся мироустройстве, коронавирусе, заставившим человечество вспомнить онтологические вопросы, русских фантазмах и многом другом.


— Владимир Георгиевич, огромное спасибо, что нашли время для этого интервью, для нас это большая честь. Прежде всего, было бы интересно узнать, над чем сейчас работаете и как в целом проводите это необычное время?

— Будем считать, что я с этим интервью виртуально окажусь в вашей загадочной и красивой стране! Горы и лес всегда меня завораживали… Сам я сейчас, в эти необычные времена живу, можно сказать, в лесу, в своем доме. Работаю над новым романом, уже три года как не занимался этим жанром, соскучился. Если бы и не было пандемии, думаю, я вел бы вполне себе карантинный образ жизни.

— Будет ли ваш новый роман условным продолжением цикла ваших произведений, начатого «Днем Опричника», действие которого происходит в единой альтернативной реальности?

— А вот говорить о ненаписанном еще романе — не в моих правилах, извините.

— Ладно, интрига — это всегда даже очень хорошо. Абстрагируясь от нового романа, почти все ваши последние произведения являются антиутопическими по своему содержанию. То, что в начале казалось в них затейливым гротеском и фантазией, сейчас тревожно стало обретать реальные формы. Вам не бывает страшно фантазировать, учитывая тот факт, что фантазии вольно или не вольно могут претвориться в реальность?

— Я уже привык. «День опричника» был написан пятнадцать лет назад, сейчас в российских СМИ уже общее место: «это как в книге Сорокина…» Теперь европейские друзья то же самое начинают говорить о «Теллурии», она же в большей степени про распавшуюся на княжества Европу будущего: «все сейчас развивается у нас, похоже, по твоей «Теллурии». Мне остается лишь извиниться! Русский поэт Федор Тютчев в XIX веке написал: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». У каждого писателя, уважающего метафизику, есть своя внутренняя антенна. Если за ней правильно следить, она улавливает вибрации не только из настоящего и прошлого. Ничем другим я объяснить это не могу. И мне не страшно. Писателю, особенно живущему в такой непредсказуемой и жестокой стране как Россия, не должно быть страшно. Если страшно — не пиши. Это как со страхом высоты: люблю горы, но боюсь высоты. Тогда — сиди дома, смотри на горы в телевизоре. А если страшно писать — будь читателем.

— Если коснуться этого метафизического аспекта писательского ремесла, как вы думаете, когда писатель по-визионерски выхватывает в своих произведениях образы будущего — это что-то из области интуиции, или он может своей мыслью и фантазией направлять и создавать грядущую реальность?

— Это абсолютно загадочный процесс. Книги, как мне кажется, не только улавливают будущее, но и могут влиять на него. Такие книги как «Процесс», «1984», «Улисс», «Лолита», «Архипелаг ГУЛАГ», романы Уэллса, Жюля Верна — повлияли на будущее.

— В ваших последних произведениях вы рисуете причудливый мир Нового Средневековья, состоящий их раздробленных феодальных княжеств. Как вы думаете, происходящая сейчас в мире пандемия, повлёкшая за собой как закрытие целых стран, так и их граждан в стенах своих домов, ускорит этот возможный процесс перехода от глобализма к изоляционизму?

— Насчет перехода от глобализма к изоляционизму — об этом не только задумаются, но и вскоре будут принимать решения. Мегаполисы оказались самыми уязвимыми. Люди станут массово перебираться в провинцию. А вообще, когда на кону выживаемость нации — люди легко заговорят о Новом Средневековье и присягнут ему и его законам!

— А является ли вообще пандемия серьезным событием, которое оставит заметный след на всём, или может в историческом контексте это что-то незначительное, то, что скоро забудется, и значение чего мы сейчас сильно сейчас переоцениваем?

— По-моему, пандемия COVID-19 уникальна тем, что застала наш мощный в своем прогрессе мир совершенно врасплох. Наш глобальный мир напоролся на этот коронавирус, как «Титаник» на невидимый айсберг. И «Титаник» дал течь! Многие повторяют эту фразу: мир уже не будет прежний. Он уже не прежний. Если оставить в стороне экономику и медицину, коронавирус заставил человечество вспомнить об онтологических вопросах. Например: почему мировая политическая элита так посредственна, беспомощна и глупа? Почему мы выбираем в президенты примитивных, глупых людей? За что? За то, что они умеют разговаривать с толпой? Или еще вопрос: чего стоит вся мировая наука, если вирус неизвестно чем лечить? Причем, он же не с Марса к нам прилетел. Еще вопрос: сколько человеку нужно сортов колбасы, сыра и шоколада, брендов одежды, моделей машин, чтобы выжить на планете Земля?

— Сейчас много говорят о несоответствии карантинных мер степени реальной угрозы от вируса. Видимо, это неспособность властей разных стран к слаженным совместным действиям, тоже говорит о кризисе глобалистской повестки?

— Быстро выясняется, что нет одной общей стратегии лечения этой пандемии для всех стран. Климат, социальные аспекты, уровень медицинского обслуживания, национальный характер, общительность населения, наконец, средний возраст и иммунитет населения, — все это по-своему влияет и диктует свои условия.

— Думаете, это грядущее Новое Средневековье всерьёз и надолго и может затянуться, как в мире ваших последних произведений, на несколько столетий? Или у мира есть шанс, откатившись назад и заново и окончательно пережив средневековые мороки, вступить обратно на рациональный, глобалистский путь развития?

— Сейчас бессмысленно предсказывать перемены в мироустройстве, но они, безусловно, будут. У глобализма обнаружились серьезные слабости. Мне кажется одно — международные отношения станут жестче, борьба за природные ресурсы, за экономический достаток, вообще за личный комфорт возрастет. Ну, и расстояние между столами в ресторанах станет больше. Я сочувствую парижским кафе.

— России в мире ваших последних произведений уготована незавидная роль территории, простите за оксюморон, смотрящейся наиболее средневеково и отстало на фоне Нового Средневековья и находящейся в изоляции. Что может произойти с ней дальше в этой реальности — будет ли она все глубже уходить в мир условно-православного киберпанка или имеет шанс на сближение с миром?

— Россия — непредсказуемая страна. После краха СССР и нечеловечески жестокой Красной Утопии ХХ века в 90-е у России были реальные шансы очистится от прошлого и пойти европейским путем. Но увы, она этот путь не выбрала — сила прошлого, которое так и не сумел похоронить Ельцин, оказалась роковой. Сейчас в России правит бал Новое Средневековье: у нее единовластный несменяемый правитель, Церковь практически на службе у государства, государственные чиновники и губернаторы играют роль феодалов, а силовые структуры — опричников, расправляющихся с недовольными. Боюсь, что в ближайшие годы это не изменится. Хотя, повторюсь — наша страна непредсказуема.

— Часто в оправдание этой дремучей картины ссылаются на тяжелое российское прошлое, и на то, что здесь всегда так было и будет… Аргументы, прямо скажем, неубедительные, учитывая то, что недавняя европейская история тоже была полна отвратительных тиранов и неприглядных страниц геноцида . Так на чем тогда зиждется это опричниковско-феодальное устройство?

— Потому что так сложились, увы, многие факторы. Но главное, повторюсь, Россия не похоронила свое прошлое, как это сделала Германия после фашизма. Российский тоталитаризм оказался живучим. В 90-е думали, что он умрет и сгниет сам, но он восстал, уже как зомби Средневековья. Фантазмы по-прежнему играют большую роль в сознании россиян, путинская власть все эти 20 лет умело этим пользовалась, облучая и зомбируя народ с помощью телевидения. Все это печально, потому что привело к массовой моральной и интеллектуальной деградации и падению жизненного уровня населения.

— В своё время вы убили Русский Роман, дав Роману в руки топор, и деконструировали соцреалистическую традицию, заставив героев «Нормы» есть какашки. Есть ли сейчас, на ваш взгляд, какая-то литературная традиция, ставшая общим местом и клише, которой тоже не помешала бы такая деконструкция? И взялись ли бы вы сейчас за что-то подобное, ну или может быть могли бы порекомендовать присмотреться к этой области молодым писателям?

— Советская идеология была мощнее идеологии путинской власти, тогда в официальной литературе царил жесткий принцип соцреализма. Сейчас нет официальной литературы, есть лишь официальное телевидение и СМИ. Последние события, экономический кризис сильно подорвали милитаристско-имперскую идеологию власти, критика Кремля идет уже и сверху и снизу. Россия сейчас входит в полосу смутного времени. Описывать его с помощью художественной литературы очень трудно — гротеск жизни зачастую сильнее фантазии писателя. В такие времена трудно давать советы писателям!

— Что вообще читаете сейчас, ну или может могли бы порекомендовать какие-то новинки кинематографа?

— Когда я пишу роман, то не читаю художественной прозы. Но кино смотрю с удовольствием. Признаться, больше пересматриваю киноклассику: Хичкок, Бунюэль, Кубрик, Бергман. Новых потрясающих фильмов я пока не видел. Сериалы есть хорошие, но у них одна проблема: после первых серий начинается рутина, проще говоря, сценаристы начинают халтурить.

— А чем ещё наполняете эти странные карантинные будни, как проходит ваш стандартный день?

— Я встаю рано, иду гулять с собаками, потом завтракаю, сажусь писать, работаю до ланча, затем занимаюсь разными делами, работаю в саду, вечером ужинаю, смотрю кино, отвечаю на письма. Ложусь спать в полночь. Рутина!

— Не могли бы на прощание посоветовать нашим читателем, как они могли бы с толком для своего развития провести время на карантине?

— Подойдите к зеркалу и постарайтесь, не крутя головой, увидеть свой затылок. Если получится — вы многое поймете в себе и в мире. В карантине это сделать легче.

— Будем практиковаться. Спасибо вам за интересную беседу, желаем творческих успехов.

— Спасибо.


Беседовал Дмитрий Толкунов
Chaos

Неспешно прочитал всего Сорокина и возник вопрос про Лёд

А как вы считаете - такая структура существует?

Поясню: вот есть например Сорос и "Единая Россия" - это ребята серьезные, но в то же время - в чем-то конченные. Ну, обычные хапуги, власть ради власти, "1984". Такие, с которыми срать рядом не сядешь.

А есть ли хорошие, "ледяные", "сердечные" структуры такого же рода?

Дело в том, что ледяная тема Сорокина - очень близка мне. И мне интересны какие-то реальные движения в эту сторону.
berlin

Лев Оборин // «Полка», 16 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Алхимик

Лёд и сахар, теллур и кал: Владимир Сорокин заворожён простыми и универсальными субстанциями, он переносит их из текста в текст. По случаю выхода фильма «Сорокин Трип» «Полка» пробует разобраться, зачем эти субстанции нужны и что они символизируют.

Говно

Словом «калоед» Сорокина начали обзывать со времён акции «Идущих вместе», когда книги писателя бросали в картонный унитаз. Действительно, экскременты у него появляются постоянно; их присутствие в тексте деликатно подчёркивает уже дизайн книжных обложек. Начиная с «Нормы», где каждый житель советской страны обязан ежедневно съесть брикетик детского кала, силой символизации превращённый в некое возвышенное выражение коллективной идентичности, в текстах Сорокина появляются «универсальные субстанции». Сахар, теллур… О них ниже, а первым было говно.

В старом тексте о Сорокине Вячеслав Курицын вспоминал: «Однажды я вёл в одном московском вузе семинар по творчеству Сорокина и спросил студентов: «Почему именно экскременты стали у этого писателя универсальной метафорой?» Среди культурологических и социологических версий была и такая: «Какашки — это ведь то, что всех нас объединяет». В «Норме» (и только в «Норме») универсальная субстанция нефантастична и в то же время призрачна. Она присутствует в нашей жизни каждый день, но скрывается за умолчаниями — так и у Сорокина только дети готовы назвать какашки какашками, хотя все понимают, о чём речь. Но когда говно оказывается на пьедестале, умолчание выворачивается наизнанку.

Нарушение скатологических табу — излюбленное занятие карнавальной культуры, от «Декамерона» и «Гаргантюа и Пантагрюэля» до детских анекдотов. Универсальность говна — ещё и в том, что оно может быть не только метафорой советской принудиловки. (Тот же Курицын: «…Экскременты у Соpокина теплы и пpаздничны — постольку, поскольку они только экскременты, а не метафоpа бытия или жызни в отдельно взятой за известное место стpане».) Кал может по-прежнему быть предельно неуместным: скажем, в рассказе «Сергей Андреевич» это кал учителя, только что вдохновенно рассказывавшего ученикам про лес (и этот кал нужно уничтожить — съесть, разумеется), а в рассказе «Проездом» испражнение на макет юбилейного альбома взламывает код производственного, соцреалистического рассказа — и хранитель стилистики по фамилии Фомин не может этого допустить — вовремя подставляет ладони, и макет остаётся неосквернённым.

В других случаях говно остаётся частью ритуалистики. В «Обелиске», одном из самых шокирующих сорокинских рассказов, мы встречаемся с посмертной властью патриарха семьи (чьи осиротевшие родственники по-прежнему исполняют обряд с «соками говн»). В «Зерkalе» логического завершения достигает дискурс гурманства: герой ведёт дневник испражнений, характеризуя позывы к нему как «опьяняющую лапидарность» или «плавную поступательность», а получившимся антиблюдам давая названия вроде «Трёхколесный велосипед» или «Хиросима». Наконец, в «Дне опричника» и «Губернаторе» мы наблюдаем репризу «Нормы» — только без эвфемизмов: советская совестливость отринута, и в новосредневековой России стыдиться нечего. Пердение в газовую трубу и испражнение с берёзовой ветки здесь часть юбилейных патриотических спектаклей.

Сало

Главное сало у Сорокина, конечно, голубое: оно вырабатывается под кожей клонов русских писателей и обладает убийственно-фантастическими свойствами. Если его загрузить в реактор на Луне, оно будет поставлять вечную энергию, а если Сталин впрыснет его себе в мозг, то этот мозг вырастет до размеров Вселенной. Голубое сало в романе — не слишком сальное: мы по большей части видим его в замороженном виде (см. «Лёд»).

Collapse )
berlin

// «Коммерсантъ Weekend», №28, 30 августа 2019 года

Путешествие в классики

«Сорокин трип», Сорокин и другие о романах Сорокина.

3 сентября в «Цифровом деловом пространстве» состоится премьера фильма «Сорокин трип» режиссера Антона Желнова и журналиста Юрия Сапрыкина. Он продолжает серию документальных байопиков Желнова. Предыдущие его герои — Иосиф Бродский, Саша Соколов, Илья и Эмилия Кабаковы — небожители, фигуранты крепко запечатанного культурного канона. С Владимиром Сорокиным ситуация немного другая. Он — не только активно пишущий автор, но человек, чья деятельность кажется прочно связанной с сегодняшним днем, имеющий репутацию зоркого диагноста и предсказателя. Картина Желнова и Сапрыкина с подзаголовком «Первый фильм о самом значительном писателе современности» совершает назначающий, канонизирующий жест. Во многом это и есть история о том, как главный нигилист позднесоветского андерграунда, веселый деконструктор классической русской литературы сам занял столь необходимую русской культуре позицию классика, властителя дум, возмутителя и учителя разом. В фильме о Сорокине говорят его друзья по московскому концептуализму, коллеги и близкие, а больше всего он сам. В частности, он охотно рассказывает о том, как возникли идеи его романов. Weekend объединил некоторые из этих рассказов и соображения писателей, художников, критиков о романах Владимира Сорокина и его месте в литературе.

НОРМА 1983

«А братья?! А соседи?! А работа каждодневная? В Устиновском нархозе бревна в землю вогнали, встали на них, руки раскинули и напряглись! Напряглись! В Светлозарском — грабли, самые простые грабли в навоз воткнули, водой окропили — и растут! Растут! А усть-болотинцы?! Кирпич на кирпич, голову на голову, трудодень на трудодень! И результаты, конечно, что надо! А мы?!»

Алексей Цветков:

Мне до сих пор интересен Сорокин, который при советской власти. Все, что он делал потом,— коммерциализация тех же приемов. «Норма» — это книга о непримиримой войне языка и реальности. В новелле о секретаре райкома и гэбэшнике — непримиримых агентах языка — прелая мягко-складчатая реальность сгорает в жертвенном огне от несовпадения с языком/схемой/инструкцией. Контрнаступление реальности происходит в письмах к Мартину Алексеевичу, где классовая ненависть провинциала к столичной интеллигенции прямо ведет к оголтелой глоссолалии и создает зияющую прорубь в несущей поверхности языка. Язык репрессивен и ведет огненную войну с тошнотворной мусорной невербальностью.

Андрей Монастырский:

Он перевел стрелку с рельс большого русского романа, большой русской литературы, в то место, где он терпит крушение. Он все это убил, убил все образы, сам дух, некую приподнятую искусственность. Все романы советские были неестественным продолжением русской литературы. Он уничтожил эти шаблоны, пустив их под откос.

Владимир Сорокин:

Меня завораживал параноидный язык советской печати и соцреализма. Бабаевский, Павленко и десятки других, которые писали по этому лекалу. Это была такая литература жрецов — жрецов еще и в том смысле, что тех, которых жрут. И вся уродливость этого мира, она вскрывалась, когда ты начинал смотреть на это чуть под другим углом.

«Здравствуйте Мартин Алексеевич! Вы думаете я тут значит паши а вы там клубничку приедите с молочком поедите и натераске анекдотики-хуетики разные а мы тут паши на вас. Значит кто так вот паши а я не общественность просветить вас и я тебя срал чтобы ты не гадить мне а мы значит торф и срать чтобы! <…> Я тега ебыл говна гадить срать много. Я тега егал срать мого говна. Я тега егал сдаты много. Я тега много ега тега. Я тега могол тага мого»

ТРИДЦАТАЯ ЛЮБОВЬ МАРИНЫ 1995

«Марина снова отхлебнула, разглядывая в чае свое темное отражение. Этого края с небольшой извилистой трещинкой касались губы Сахарова, Орлова, Якунина, Щаранского, Даниэля, Синявского, Владимова, Буковского, Копелева, Роя и Жореса Медведевых...
И ОН тоже касался этого края. Марина вздрогнула, провела языком по трещинке. Вот здесь были ЕГО твердо сжатые губы»


Борис Гройс:

Женщина, восстающая против условностей в поисках идеального оргазма,— давняя тема литературы. Тут вспоминается Анна Каренина, Эмма Бовари или леди Чаттерлей. Но что делать женщине в обществе, в котором сам секс стал общественной условностью? Героиня романа Сорокина «Тридцатая любовь Марины» впервые переживает идеальный оргазм под музыку советского гимна. Ей потребовалось обещание счастья более радикальное и всеобъемлющее, нежели простое удовлетворение сексуального желания. В наше время под запретом оказалось желание идеологии, так что обещание идеального секса сменилось обещанием идеологического оргазма.

Мария Алехина:

Вообще, чем больше б людей прочли книги Сорокина, тем быстрее бы изменилась наша страна,— так мне хочется думать. Ну просто если каждый раз, когда кто-то пугается и молчит, подумывая на кухне, что ну меня-то не посадят, не изобьют и не уволят, а протесты «ничего все равно не изменят», может быть, если бы в эти моменты мы бы вспоминали ту кухню из «Нормы», где под видом обычных действий всю страну заставляют жрать говно, все б менялось быстрее.

Владимир Сорокин:

Власть хочет это все заморозить и продлить бесконечно. Это мне напоминает танк, который провалился в болото, и вот он ревет и вертит башней, но нет уже снарядов, некоторые уже ржавые, но он рычит, раскачивается, выхлоп идет и из-под гусениц летит грязь во все стороны, но нет никакого движения. Он все глубже проваливается в болото. Ну такая безнадежная ситуация, нет новых полезных и хороших ходов, и все зашло в тупик, в общем.

«СКВОЗЬ ГОДЫ СИЯЛО НАМ СОЛНЦЕ СВОБОДЫ,
И ЛЕНИН ВЕЛИКИЙ НАМ ПУТЬ ОЗАРИЛ!
НА ПРАВОЕ ДЕЛО ОН ПОДНЯЛ НАРОДЫ, НА ТРУД И НА ПОДВИГИ НАС ВДОХНОВИЛ!
Оргазм еще тлеет, слезы текут из глаз, но Марина уже подалась назад и встала на единственно свободное место в стройной колонне, заняла свою ячейку, пустовавшую столькие годы»

СЕРДЦА ЧЕТЫРЕХ 1994

Юрий Сапрыкин:

Первая из прочитанных мной книг Сорокина, в которой было не только изобретательное выворачивание наизнанку советского (или русского пейзажно-реалистического стиля), но нечто иное. «Сердца четырех» — это авантюрный роман без завязки и развязки, голое движение сюжета, за которым прячется нечто непознаваемое. «Сердца» полны тревоги, в них сквозит беспокоящая догадка, что не только рассказ о конфликте на партсобрании или передовица из «Правды» — но любые тексты, любые человеческие действия могут быть увидены как условные и относительные, как некий странный умышленный ритуал, который люди договорились принимать за истину. Я дочитывал роман глубокой ночью, и финал, в котором кубики, сделанные из сердец героев, выкатывались на залитое жидкой матерью поле, вводил в оцепенение: казалось, что Сорокину приоткрылась ледяная изнанка жизни.

Владимир Сорокин:

Вот самое раннее, что я помню. Отец принес с работы разные приборы ненужные, вольтметры какие-то, я их раскурочил, а в одном была такая пружинка, она звенела, когда я ее дергал. И в этот момент Левитан по радио что-то сообщал и все повторял: «организация объединенных наций». И вот это «хнаций, хнаций, хнаций» совпадало со звоном этой пружинки.

«Граненые стержни вошли в их головы, плечи, животы и ноги. Завращались резцы, опустились пневмобатареи, потек жидкий фреон, головки прессов накрыли станины. Через 28 минут спрессованные в кубики и замороженные сердца четырех провалились в роллер, где были маркированы по принципу игральных костей. Через 3 минуты роллер выбросил их на ледяное поле, залитое жидкой матерью. Сердца четырех остановились: 6, 2, 5, 5»

МОСКВА 2000

Александр Зельдович:

У Сорокина абсолютный слух, он обладает способностью имитации любой русской речи, но это больше, чем имитация,— это превращение манеры говорения в сюрреалистические паттерны, сюрреалистические тропы. Текст звучит реалистически, но чуть более, чем просто правдоподобно и достоверно. В том, как персонаж говорит, есть вертикальная дистанция по отношению к персонажу. И эта надреалистичность диалога требует остраненности и отстраненности изобразительного решения.

Владимир Сорокин:

В 90-е не писалась крупная форма, романы не писались. Рухнул огромный советский миф, с которым я работал. Он рухнул, а обломки описывать уже было как-то неинтересно. И на этих обломках что-то стало нарастать, такой гибрид довольно сложный. И для того, чтобы описать его, я должен был навести новую оптику, а ее пока не было. Это затянулось на семь лет. Ну и, может быть, поэтому я выбрал кино, это был первый опыт, я нырнул так без... раздумий особенных, и получился фильм «Москва».

ГОЛУБОЕ САЛО 1999

«Привет, mon petit.
Тяжелый мальчик мой, нежная сволочь, божественный и мерзкий топ-директ. Вспоминать тебя — адское дело, рипс лаовай, это тяжело в прямом смысле слова. И опасно: для снов, для L-гармонии, для протоплазмы, для скандхи, для моего V-2»


Мария Степанова:

Я помню, как стояла в книжном магазине «Москва» с адмаргинемовским «Голубым салом», открытым на расхлоп, и это было очень неожиданное чтение: вдруг возникла перспектива нового, невозможного языка. Все эти рипс нимада, тайные цзиндзи, топ-директ, овечье масло не имели никакого отношения к реальности — а имели к поэзии, как мне казалось, что-то мне обещали. А потом оказалось, что из этого языка реальность умеет лепиться сама собой.

Владимир Сорокин:

«Голубое сало» очень хорошо пошло, кстати. Началось в Берлине. И у меня была небольшая квартирка такая двухэтажная в Далеме. Это зеленый хороший район, университетский. И я утром завтракал, сидел у окна, и неподалеку росли сосна и ель. И я вдруг увидел, как белка совершила совершенно фантастический прыжок, с елки на сосну. И я не знаю почему, но я закончил завтрак и стал писать «Голубое сало», первую страницу сразу же просто.

«Иван посмотрел на лежащих. Они были разные по росту и по формам. На шеях у них торчали желтые полоски с именами. Под кожей у каждого то здесь, то там виднелись отложения голубого сала. Сало светилось нежно-голубым, ни на что не похожим светом.
— Федор,— позвал Иван.
Федор подошел, расстегнул тулуп и вытянул из-за пояса холщовый мешок. Иван достал из валенка финку с наборной рукояткой и воткнул в спину Достоевского-4.
— Помочь, Ваня? — спросил Николай.
— Режь у других,— засопел Иван, вырезая из спины кусок голубого сала. Николай достал свой нож и вонзил его в поясницу Толстого-4»

ДЕНЬ ОПРИЧНИКА 2006

Григорий Дашевский:

Способность читателя к отвращению была тем минимумом человеческого, который Сорокин использовал как главный аргумент, превращающий утопию в антиутопию. Но тут он от этого своего фирменного приема отказывается и почти демонстративно заменяет отвратительное соблазнительным — прямолинейно и подробно написанными эротическими сценами. Он словно говорит читателю: «Друг перед другом можно не притворяться — нам с вами все это действительно нравится, но посторонние нас не поймут, поэтому пусть внешне это будет сатирическая антиутопия, а внутренне — эротическая утопия». А в число посторонних входит не только внешний мир, но и наш собственный минимум человеческого, чем бы этот минимум ни был — способностью к отвращению, протесту или просто уходу. То есть Сорокин предлагает нам удовольствие от государственно-верноподданых чувств как от тайного порока.

Владимир Сорокин:

У меня была собака, левретка, и это почти эфемерное существо, апофеоз изящности и невинности. И я как-то решил его разыграть. Я купил у мясника огромную берцовую кость с куском мяса. Кровавый такой кусок огромный. И я кинул эту кость чудовищную во дворе на снег просто. Она так упала красиво, солнце, снег. И я выпустил собаку, и он вдруг стал исполнять вокруг этой кости какой-то такой странный танец. Это было сочетание испуга и агрессии, очень красиво было, потому что он как бы ею и заворожен, и напуган. И я в этот же день начал писать «Опричника». Опричники недаром пристегивали к седлам собачьи головы и говорили: «Мы псы государевы». Они были заворожены вот этой кровавой русской властью, обожествляли ее.

«Как живой розовый поросеночек на вертеле раскаленном, вздрагивает и взвизгивает вдовица. Впиваюсь я зубами в ступню ее. Визжит она, бьется на столе. А я обстоятельно и неуклонно сочное дело вершу.
Важное дело.
Нужное дело.
Хорошее дело.
Без этого дела наезд — все одно что конь без наездника… без узды.. конь белый… красивый… умный… завороженный… конь… нежный… конь-огонь… конек... сахарный конек без наездника… и без узды… с бесом сахарной узды… даляко ли до пя-а-а-а-ааааааазды-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Сладко оставлять семя свое в лоне жены врага государства»

МЕТЕЛЬ 2010

Дмитрий Волчек:

Сорокин лучше всех знает, как живет великая русская медведица, в шерсти которой обитает робкое население. Этот ленивый белый зверь почти всегда спит, но порой просыпается и начинает чесаться — и это самое страшное время. Волшебный белый порошок летит и летит, не видно ни зги, метель засыпает дорогу, которая идет в никуда сквозь бесконечное, невыносимое, холодное ничто. Все обречены утонуть в исполинском сугробе, где уже барахтаются бесчисленные великаны и карлики. Эта небольшая книжка о сокрушительной белизне должна стоять на самой важной русской полке — рядом с Чеховым, Тургеневым и Федором Сологубом.

«Доктору ужасно захотелось выехать из этой снежной бесконечности, из этого холода, который не оставлял его ни на миг, выехать из этой ночи, похожей на дурной сон, чтобы забыть ее навсегда вместе с этим снегом, с этим дурацким самокатом, с мудаком Перхушей и сломанным полозом.
«Господи, вывези, охрани и помоги…» — молился он про себя, считая каждый метр преодолеваемой дороги»

МАНАРАГА 2017

Елена Макеенко:

«Манарага» — печальная баллада о книге как вещи, книге как индивидуальности, книге как осязаемой памяти о тех, кто ее читал. В этом смысле Сорокин уже действительно не визионер, а поэт, повествующий о проигранной битве.

Владимир Сорокин:

Мне хотелось убедительно доказать, что это может быть. Что может быть у людей такая слабость и такая прихоть — жарить на книгах, которые уже стали музейной редкостью. Задача была, чтобы можно было это визуально представить. Можно ли это толковать как плач автора по умирающей бумажной книге? Можно. Но сам я не верю, что бумажная книга исчезнет.
berlin

Владимир Сорокин (фотографии)

berlin

Владимир Сорокин КАПИТАЛ (переиздание, 2018)

http://concepture.club/common/uploads/articles_gallery/658/1533071463.jpg


Владимир Сорокин "Капитал. Полное собрание пьес" / серия: "Весь Сорокин" // Москва: "АСТ", "Corpus", 2018, твёрдый переплёт, ??? стр., тираж: ???? экз., ISBN: 978-5-17-108674-9

В сборник “Капитал” вошли все пьесы Владимира Сорокина, написанные за четверть века — с середины 1980‑х по конец 2000‑х. Выстроенные в хронологическом порядке, они ярко демонстрируют не только разные этапы творчества писателя, но и то, как менялся главный герой его произведений — русский язык во всех проявлениях: от официозного до интимного, от блатного до производственного жаргона. Карнавальная составляющая сорокинской полифонии разворачивается в его драмах в полную силу и завораживает многообразием масок, у которых есть одна, но очень важная общая черта: все они напоминают (или попросту передразнивают) героев русской классической прозы. В конце 1980‑х Сорокина ставили полуподпольно, в девяностых “Dostoevsky-trip” и “Щи” играли в легендарном московском Театре на Юго-Западе, середина 2000‑х отмечена альянсом писателя с театром “Практика” и удачными постановками “Свадебного путешествия” и “Пельменей” в России и Германии. Но несмотря на разную сценическую судьбу, пьесы Сорокина всегда точно попадали в нерв времени, предсказывая и опережая тенденции развития современного русского театра.
berlin

Катя Никитина // "ZIMA", 27 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Владимир Сорокин: Сегодня такой концентрированный раствор гротеска, что его и не нужно именовать гротеском. Это рутина жизни

Из выступления писателя Владимира Сорокина на черногорском форуме «Словоново»:

О советском и постсоветском человеке

Уместно говорить об импотенции постсоветского человека. У советского иногда стояло на что-то. Здесь же (в современной России – прим. ZIMA) удивительное равнодушие к тому, что с тобой делают. Оно длится и длится, интересно, чем это кончится. Либо всеобщим вырождением и умиранием, либо наоборот наступит эрекция мощная.

Отслоение советского человека — всю жизнь выдавливать из себя по капле совка. Я занимаюсь этим всю жизнь и до сих пор не выдавил.

О предсказаниях в книгах

Был такой в литературном андеграунде 1960-70-х Ян Сатуновский, он сказал хорошую вещь, что осознанные предчувствия недействительны. Я не предсказываю, я принимаю некие волны. Я пользуюсь некоторой внутренней антенной, в которой больше интуиции, чем предчувствий. То, что выходит из-под пера, скорее, в общем, удивляет меня. Я должен удивить сначала себя. Если это получается, это уже хорошо. Если я не чувствую, что получится текст, который меня удивит, я стараюсь занять свою руку чем-то другим.

Лучше вообще не знать будущего, иначе будет просто неинтересно жить дальше.

О творчестве

Я мало что могу объяснить. Это очень внутренняя кухня. Писатель – это машина такая. Он сидит за столом и заполняет бумагу или экран буквами. Потом люди говорят: мы не можем обойтись без этих букв. Это загадочный процесс.

Некоторые вещи автор не может объяснить. Повествование когда идет, ты даешь ему волю, и оно развивается само.

О насилии

Я вырос в тоталитарном государстве, где жестокостью было пропитано все. Она, как воздух, заполняла все. Одно из первых детских впечатлений: мне было лет девять, мы с отцом приехали в Алупку, сняли такой почти сарайчик. У нас во дворе сарайчика росло чудесное персиковое дерево. И вот мое первое утро в Крыму. Чудесная погода, море, которое я не видел до этого. На дерево можно было забраться – оно было такое разлапистое. И я забираюсь, срываю персик, помню, мягкий такой, шершавый. И вдруг из-за забора я слышу страшные звуки. Я понял, что это соседи. Там жила семья: жена, муж выпивающий и отец этой жены. Звуки хлюпающие такие. Этот муж бил этого старика. Наконец он отчаянно спросил: «За что ты меня бьешь?» Он ответил: «Потому что хочется». Он был уже с утра пьяный. И сочетание этой идиллии, этого персика, сок которого тек у меня по губам; и эти странные всхлипы и удары – вот, собственно, наша жизнь. Все советское детство, юность – это непрерывное столкновение с насилием: в детсаду, на улице с хулиганьем, дома с советскими родителями; ну и так далее.

Этот колоссальный опыт насилия, который властью сейчас активно используется для такого пещерного страха, чтобы пугать массы, — оно как ледник ползет за постсоветским человеком. Это долгий процесс.

Насилию, конечно, учатся, это естественный опыт. Если взять армию советскую: служили два года. Первый год это был год опыта унижаться; второй год – опыта унижать других. Безусловно, в этом государстве этот народ, под своей кожей, в своей памяти, за XX, да и XIX век, накопили огромный опыт насилия. В этом смысле это место уникальное, но жить там, конечно, тяжело. Но для писателя это Эльдорадо.

В России палач и жертва давно превратились в кентавра. Они вместе существуют, их очень трудно разделить, это вечный половой акт.

О поколениях

Молодежь, которая родилась уже не в «совке», — здоровее, безусловно. Потому что у нее уже есть опыт путешествий, жизни на Западе. Даже жизнь в 90-е годы, при всей ее дикости, все-таки давала и несколько другой опыт людям. Они понимали, что такое рынок, ответственность за какие-то поступки. Главное: советские люди не могли выбирать. За них выбирало государство: начиная от сигарет, которые они должны были курить, — до всего остального. Первое поколение, которое стало что-то выбирать, — им сейчас лет 30-35.

О подавленной сексуальности

Чехов описывал, как его братья в 14 лет отвели в публичный дом. Я ему, конечно, позавидовал, потому что мои советские родители, когда у меня возник какой-то интерес к девочкам, ничего умнее не придумали, как записать меня в секцию самбо. Где мне очень быстро отбили печень. Все детство, безусловно, — подавление сексуальности на всех уровнях. Главный подавитель был советская власть. Потому что сексуальность – враг любой идеологии. Она не может быть коллективной. Даже если «группен секс», все кончают по-своему. И советская власть делала все, чтобы загнать это чувству в темноту комнат.

О московском концептуализме

Мне было 20 лет, когда я первый раз совершенно случайно мистическим образом попал в круг московского художественного андеграунда. У художника Эрика Булатова и у моей мамы был общий зубной врач. Она увидела мои рисунки и сказала: «Я знаю одного художника, он подпольный, делает очень странные картины». Мы познакомились, и началась другая жизнь. Когда я попал в советский культурный воздух, это были 1970-е годы, и он был спертый достаточно. А в этом круге был озон. Культурный озон, от которого кружилась, как известно, голова. Потом уже я стал, под влиянием этих идей и картин, заниматься литературой.

Влияние московского концептуализма, их идей — это есть в моей прозе. В начале 80-х я делал такие соцартистские тексты, которые начинались по-советски, а потом происходит какой-то взрыв.

Об эмиграции

Эмиграция — радикальный выбор. Это сожжение мостов. Я живу в двух местах, с которыми многое в жизни связано. Это Подмосковье, где я родился. Я родился в Быково, живу теперь во Внуково. И Западный Берлин, Шарлоттенбург, где я оказался впервые в 1988 году. Это был мой первый западный мир увиденный. Наверное, это не случайно – такие колебания между немецким <спокойствием> и российской непредсказуемостью – стимулируют творческий процесс. А потом, я люблю зиму. А в Берлине она очень сопливая и депрессивная, поэтому я люблю Россию. Нет, я не эмигрант. Пока, как принято говорить. Собственно, пока это возможно.

Редко когда я вижу берлинских полицейских, но вижу. И всегда за километр чувствуется, что идут вооруженные защитники твои, и в любой ситуации ты можешь рассчитывать на них. А в Москве идут вооруженные бандиты, которых лучше обойти. Это довольно прозрачная тема.

О еде

Еда, как и эрос. Это очень архаическая, важная часть нашей жизни, нашей физиологии. Еда меня завораживает не менее эроса и насилия. Это мир, который обрамлен искусством.

О российской действительности и планах на будущее

Тяжело, когда золото гротеска начинает лезть из земли само. Мы уже ходим по нему, и хочется увидеть нормальный камень хотя бы, не золотой. Я думаю, это этапы распада – когда гротеск становится общим местом. Это мне напоминает времена накануне 2014 года или времена Черненко. Они были разные, эти гротески, но некое чувство есть, что это такой концентрированный раствор гротеска, что его и не нужно именовать гротеском. Это рутина жизни. Писателю здесь лучше помолчать, что я сейчас и собираюсь сделать.