Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

berlin

Лев Оборин // «Полка», 16 сентября 2019 года

Владимир Сорокин


Алхимик

Лёд и сахар, теллур и кал: Владимир Сорокин заворожён простыми и универсальными субстанциями, он переносит их из текста в текст. По случаю выхода фильма «Сорокин Трип» «Полка» пробует разобраться, зачем эти субстанции нужны и что они символизируют.

Говно

Словом «калоед» Сорокина начали обзывать со времён акции «Идущих вместе», когда книги писателя бросали в картонный унитаз. Действительно, экскременты у него появляются постоянно; их присутствие в тексте деликатно подчёркивает уже дизайн книжных обложек. Начиная с «Нормы», где каждый житель советской страны обязан ежедневно съесть брикетик детского кала, силой символизации превращённый в некое возвышенное выражение коллективной идентичности, в текстах Сорокина появляются «универсальные субстанции». Сахар, теллур… О них ниже, а первым было говно.

В старом тексте о Сорокине Вячеслав Курицын вспоминал: «Однажды я вёл в одном московском вузе семинар по творчеству Сорокина и спросил студентов: «Почему именно экскременты стали у этого писателя универсальной метафорой?» Среди культурологических и социологических версий была и такая: «Какашки — это ведь то, что всех нас объединяет». В «Норме» (и только в «Норме») универсальная субстанция нефантастична и в то же время призрачна. Она присутствует в нашей жизни каждый день, но скрывается за умолчаниями — так и у Сорокина только дети готовы назвать какашки какашками, хотя все понимают, о чём речь. Но когда говно оказывается на пьедестале, умолчание выворачивается наизнанку.

Нарушение скатологических табу — излюбленное занятие карнавальной культуры, от «Декамерона» и «Гаргантюа и Пантагрюэля» до детских анекдотов. Универсальность говна — ещё и в том, что оно может быть не только метафорой советской принудиловки. (Тот же Курицын: «…Экскременты у Соpокина теплы и пpаздничны — постольку, поскольку они только экскременты, а не метафоpа бытия или жызни в отдельно взятой за известное место стpане».) Кал может по-прежнему быть предельно неуместным: скажем, в рассказе «Сергей Андреевич» это кал учителя, только что вдохновенно рассказывавшего ученикам про лес (и этот кал нужно уничтожить — съесть, разумеется), а в рассказе «Проездом» испражнение на макет юбилейного альбома взламывает код производственного, соцреалистического рассказа — и хранитель стилистики по фамилии Фомин не может этого допустить — вовремя подставляет ладони, и макет остаётся неосквернённым.

В других случаях говно остаётся частью ритуалистики. В «Обелиске», одном из самых шокирующих сорокинских рассказов, мы встречаемся с посмертной властью патриарха семьи (чьи осиротевшие родственники по-прежнему исполняют обряд с «соками говн»). В «Зерkalе» логического завершения достигает дискурс гурманства: герой ведёт дневник испражнений, характеризуя позывы к нему как «опьяняющую лапидарность» или «плавную поступательность», а получившимся антиблюдам давая названия вроде «Трёхколесный велосипед» или «Хиросима». Наконец, в «Дне опричника» и «Губернаторе» мы наблюдаем репризу «Нормы» — только без эвфемизмов: советская совестливость отринута, и в новосредневековой России стыдиться нечего. Пердение в газовую трубу и испражнение с берёзовой ветки здесь часть юбилейных патриотических спектаклей.

Сало

Главное сало у Сорокина, конечно, голубое: оно вырабатывается под кожей клонов русских писателей и обладает убийственно-фантастическими свойствами. Если его загрузить в реактор на Луне, оно будет поставлять вечную энергию, а если Сталин впрыснет его себе в мозг, то этот мозг вырастет до размеров Вселенной. Голубое сало в романе — не слишком сальное: мы по большей части видим его в замороженном виде (см. «Лёд»).

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Белый квадрат

Кириллу Серебренникову

окончание, начало здесь

Ворона, сидящая на столбе, увидела кожаное кольцо, упавшее с седьмого этажа на запорошенный снегом газон. Снялась со столба, спланировала, села рядом. Покосилась на кольцо, клюнула пару раз. Схватила клювом кольцо и с трудом полетела с ним. Перелетела стальной забор, полетела над парковкой, чуть не задевая кольцом машины. Две другие вороны заметили ее, снялись и полетели за ней. Почувствовав погоню, ворона замахала крыльями чаще, поднимаясь выше. Вороны догнали ее, когда она летела над эстакадой. Короткая схватка в воздухе, и ворона выронила кольцо. Оно упало на крышу кузова большой фуры, идущей по эстакаде. Фура выехала на Ярославское шоссе и двигалась по нему 6 часов 18 минут. За это время кожаное кольцо сползало к передней части кузова, слегка двигаясь вперед при каждом резком торможении фуры. Фура свернула с шоссе и поехала по дороге, затем свернула налево, направо и снова налево. Во время последнего поворота кожаное кольцо сорвалось с кузова и упало в кювет. Через 42 минуты его нашла бездомная собака, схватила и побежала. Когда она перебегала площадь у магазина, ее увидел хромой Андрюха Смирнов по кличке Соплеух. Он пришел за хлебом к открытию магазина и стоял курил, опираясь на свою палку. Глядя на собаку, бегущую с кожаным кольцом в зубах, он заметил, что в кольце что-то блестит. С похмелья ему показалось, что это дорогие женские часы. Соплеух сплюнул окурок, размахнулся и метнул в собаку свою палку, сделанную из молодого ясеня. Палка ударила собаку по ногам. Собака взвизгнула, бросила кольцо и кинулась прочь. Соплеух подошел, ковыляя. Кряхтя, поднял кольцо. Снял золотую заколку, поднес к лицу:

— Ага…

Сзади послышались шаги. Соплеух быстро сунул заколку в карман ватника, поднял палку и обернулся. К нему подошел Саша Лосев, большой грузный мужик, тоже пришедший за хлебом.

— Ты чего? — буркнул Саша.

— О, здоров, Сашок! — заискивающе дернул головой в ушанке Соплеух. — Во, отбил у псины!

Он показал Саше кожаное кольцо, которое слегка распрямилось.

— Чего? — хмуро сощурился Саша.

— Так это… колбаса, видать. Спиздила с комбината. И деру на нашу сторону!

— Да какая это колбаса? — хмуро смотрел Саша.

— А! — Соплеух повертел кольцо, понюхал приплюснутым носом. — Не, это вот что: потрох бараний. Точняк! Они его потом ливером набивают. Вишь, свернут в трубку?

Щурясь заплывшими глазами на кольцо, Саша вытащил из кармана ватника пачку «Парламента» и зажигалку:

— Когда должок отдашь?

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин ДЕНЬ ЧЕКИСТА (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


День чекиста

Галине Дурстхофф

За столом с русской закуской (соленые огурцы и грибы, селедка, ветчина, сало, вареная картошка, квашеная капуста) сидят Иван и Марк. На плечи Ивана наброшена старая советская шинель с погонами капитана МГБ. Марк в легком бежевом свитере. Он открывает бутылку водки, разливает по стопкам.

Марк
Ты был чекистом?

Иван
Был.

Марк
И не стыдно тебе?

Иван
Нет.

Чокаются, выпивают, закусывают.

Марк
Арестовывал невиновных?

Иван
Арестовывал.

Марк
Выбивал из них ложные показания?

Иван
Выбивал.

Марк
Пытал?

Иван
Пытал.

Марк
Фабриковал коллективные дела?

Иван
Фабриковал.

Марк
И не стыдно тебе?

Иван
Нет.

Чокаются, выпивают, закусывают.

Марк
Провокаторов к людям подсылал?

Иван
Подсылал.

Марк
Брал заложников?

Иван
Брал, брал.

Марк
Потом расстреливал?

Иван
Само собой.

Марк
А сам участвовал в массовых расстрелах?

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин НОГОТЬ (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Ноготь

Константину Богомолову

Неприятность случилась у Бобровых в тот самый вечер, когда они позвали гостей. Пришли супруги Фраерман, супруги Семеновы, Виктор Львович и Зоя. Стол разложили, раздвинули, уставили закусками. Лидия Павловна Боброва испекла пирог с судаком, ее мама, наполовину осетинка, приготовила сациви. Фраерманы принесли сладкое шампанское и свой знаменитый торт «Ореховая тайна», Семеновы — старку и букет хризантем, Виктор Львович — бутылку «Твиши», а Зоя — коробку зефира в шоколаде и давно обещанные английские колонии для Гарика Боброва.

Все началось прекрасно: выпивали, закусывали, говорили и смеялись. Виктор Львович сыпал анекдотами, иногда заставляя Гарика зажимать уши. Сергей Сергеевич Бобров рассказывал, как начинал работать в Средмаше и что в том здании на Новокузнецкой у них для каждого этажа полагался свой отдельный пропуск. Лидия Павловна и Евгения Леонидовна Фраерман бурно обсуждали Театр сатиры. Зоя рассмешила всех подробным рассказом о недавней поездке на картошку всем факультетом. Сергей Николаевич Семенов знал все о Второй мировой и проверял Гарика, кто, где и с кем воевал, а его жена Аглая Михайловна в десятый раз записывала на салфетке рецепт приготовления сациви, заставляя глуховатую бабушку Бобровых говорить громче обычного.

Перед пирогом Евгения Леонидовна сходила в туалет, вернулась, подошла к Лидии Павловне, склонилась и шепнула ей на ухо:

— Голубушка, в туалете нет туалетной бумаги.

— Это можно и не шептать,— улыбнулась Боброва.

— Как так?— удивленно выпрямилась Евгения Леонидовна.

— Да так. Могу всем объявить: у нас в туалете нет туалетной бумаги.

— Я уже заметил!— рассмеялся Сергей Николаевич.

— И я!— торжественно поднял вилку с насаженным белым грибом Фраерман.

— Да и я заметила.— Зоя жевала черемшу.

— И что же?— развела полными руками Евгения Леонидовна.

— Да ничего же!— улыбалась Боброва.

— Лидочка? Как — ничего же?

— Да так вот. Ничего.

— Ну, может быть… надо ее туда повесить?— Фраерман поправил роговые очки.

— У нас ее нет,— сообщила Боброва.

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин ПОЭТЫ (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Поэты

— Я чрезвычайно редко использую Whats-App.— Виктория повела острыми плечами, словно сбрасывая опостылевшую мантию.— Вы уже догадались, Борис, что я катастрофически старомодна. В этом веке я проживаю чужую жизнь, не свою. Мой век другой.

— Мой тоже.— Борис следовал за ней изгибистой тенью.

Он не заметил, как они оказались на Воробьевых горах: воздвиглись свежие массивы майских лип, зашелестел легкомысленный бред теплого ветра, асфальтовые реки понесли стайки яркой и громкой молодежи на скейтбордах. С берлинской лазури неба беззвучно сдирался шелк высоких московских облаков.

— В таком случае что есть наша биография? — сумрачно произнесла Виктория, обращаясь к панораме залитой неярким солнцем Москвы.— Череда вынужденных событий, обидных паллиативов, зигзагов в темном лабиринте экзистенциальной беспомощности? Или просто шизофрения?

— А если — и то и другое? — Борис снова догнал и снова попытался взять ее за руку.

И она снова легким движением высвободила свою тонкую, хрупкую, такую мучительно желанную руку:

— Я до сих пор не могу осознать одного: если век-волкодав растворял биографии в коллективном кипящем тигле, чтобы выплавить нового послушного гомункулуса, смотрящего на звезды и спрашивающего: «Что это?», то век Silicon Valley штампует биороботов, которые...

— ...смотрят на звезды и называют формулу термоядерной реакции, порождающей звездный свет. Виктория!

Она остановилась, как окликнутое животное, не оборачиваясь к нему.

— Почему вы отказываете мне в радости простого прикосновения?

— Борис, я же сказала, что безнадежно старомодна.

Collapse )
berlin

Владимир Сорокин ТЕЛЛУРИЯ и ГОЛУБОЕ САЛО (переиздания, 2017)



Владимир Сорокин ТЕЛЛУРИЯ // "АСТ" + "Corpus", 2017, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 2.000 экз., ISBN: 978-5-17-104270-7



Владимир Сорокин ГОЛУБОЕ САЛО // "АСТ" + "Corpus", 2017, твёрдый переплёт, 512 стр., тираж: 2.000 экз., ISBN: 978-5-17-104568-5
berlin

Антон Лабутин // "Бинокль", 6 июня 2017 года




Манарага или приятного аппетита

В марте 2017 года издательство Corpus выпустило новую повесть Владимира Сорокина «Манарага». Если при упоминании имени автора у вас не началась изжога и рот не наполнился слюной, скорее всего, вы не знакомы с творчеством одного из самых значимых современных русских писателей. Тогда прошу к столу.

Действие повести разворачивается где-то в середине XXI века. Европа постепенно оправляется от последствий второй Исламской революции. В моду вошел book'n'grill — приготовление пищи на первых изданиях знаменитых романов. Главный герой книги — повар Геза. Он русский, поскольку готовит, вернее, читает, исключительно на русской литературе. Геза входит в Кухню, то есть организацию поваров, призванную регламентировать деятельность рынка book'n'grill. Поленья, как называют книги на Кухне, давно стали раритетами и хранятся в музеях, и добывать их приходится незаконными методами.

Основное содержание книги — описание поварских будней Гезы. То он летит в Японию, ради стейка из морского черта на «Чевенгуре» Платонова, то в Португалию, чтобы приготовить гефилте гелзеле (традиционное еврейское блюдо) на «Одесских рассказах» Бабеля, то в Трансильванию, чтобы на бандитской свадьбе пожарить устриц под пармезаном на «Мертвых душах» Гоголя. Совершенно естественно (для Сорокина), что соответствующие главы автор стилизует под те произведения, которые будут прочитаны. Кроме перечисленных выше, в книге можно встретить подражания Льву Толстому, Марку Агееву, Михаилу Булгакову, Фридриху Ницше, Захару Прилепину и, аккуратнее, не подавитесь, Владимиру Сорокину.

Сорокин не в первый раз в своем творчестве обращается к теме еды. Приготовлению и поглощению пищи полностью посвящен сборник рассказов «Пир», который стал для автора первой книгой, в которой постмодернистская литературная игра полностью возобладала над содержанием. Любая из глав «Манараги», посвященная приготовлению различных яств, могла бы органично войти в этот сборник.

Но книга не ограничивается описанием кулинарных перформансов Гезы, в ней присутствует и сюжет, который заключается в том, что Кухня перехватывает крупную партию поленьев. Особенность партии в том, что она состоит из 500 экземпляров первого издания «Ады» Набокова, размноженных с помощью молекулярной машины и абсолютно идентичных оригиналу, вплоть до пятен от чая и пометок на страницах. Кто-то додумался «...лепить брикеты вместо благородных старых дров». Для Кухни это серьезная угроза, так как весь бизнес держится на уникальности товара. Место нахождения молекулярной машины — Урал, гора Манарага. И Гезе поручена миссия по ее уничтожению.

В этой части можно считать мысли Сорокина по поводу элитарной и массовой литературы, по поводу оригинала и копии (привет Вальтеру Беньямину), но самое главное — по поводу бумажной книги. Эпоха Гуттенберга плавно подходит к концу, хотя и уходит не так быстро, как ей предрекали. Еще сохраняется старомодное отношение к книге не только как к медиуму, доводящему текст до читателя, но и как к материальному объекту, артефакту, предназначенному не только для визуального, но и для тактильного контакта с человеком. Эта телесность полена противопоставляется цифре. Как замечает Геза: «...на голограмме стейк не зажаришь». Бумажному изданию, в отличие от других объектов материальной культуры, нет места в музее, там оно мертво окончательно. С этой точки зрения, можно интерпретировать повесть Сорокина как утопию, в которой бумажная книга вновь актуальна. Люди перестали читать, но они хотя бы читают. Пускай лишь как полено, но книга становится важной частью повседневности.

Все ранние работы Сорокина («Норма», «Первый субботник», «Сердца четырех») и некоторые более поздние («Голубое сало», «Метель», отчасти «День опричника») можно назвать эксклюзивами от шеф-повара. Эти произведения были неожиданными, завораживающими и раздражающими: коктейль из изящной литературной игры и тонкой стилизации, приправленный описанием сексуальных перверсий, заумью и жестокостью. Эти тексты сразу делили аудиторию пополам — одни плевались, другие же, распробовав, входили во вкус. «Манарага» же — стейк средней прожарки в хорошем ресторане. К пенсионному возрасту Сорокин стал респектабельным автором, регулярно выдающим продукцию высокого качества. Это не чизбургер из Макдональдс, но и не каре барашка на «Дон Кихоте». Это ровно то, чего вы ожидаете от автора «Дня опричника», «Сахарного Кремля» и «Теллурии». «Манарага» ничем не удивит фанатов Сорокина, но и не отпугнет случайного читателя.

Не быть знакомым с творчеством Сорокина в 2017 году, по меньшей мере, странно. И пускай «Манарага» не самый значимый роман в творчестве этого писателя, для первого знакомства он подойдет в самый раз, тем более книга получилась очень смешная. А поклонникам Владимира Георгиевича лишнего приглашения к этому столу и не требуется.

Приятного аппетита.
berlin

Алексей Колобродов // "RaraAvis", 3 мая 2017 года



Не «жжот»

Литературный критик Алексей Колобродов о «Манараге» Владимира Сорокина, жарке осенних голубей и проветривании «на Эренбурга».

I

Роман живой игры в классики Владимира Сорокина «Манарага» — новый, компактный, жанра «антиутопия» — не повсеместно, но аккуратно хвалят.Ключевое его послание — о жгучей и смертной связи литературы и гастрономии. Для Сорокина вовсе не эксклюзив — схожие мотивы звучали в отлично придуманном и реализованном «Голубом сале» и — особенно звонко — в «Пире», с его несколькими великолепными новеллами. За принципиальную новизну выдается, собственно, технология, именуемая bookʼn'grill. Способ приготовления вкусной еды на бумажных книгах, называемых «дровами», в которых особо выделена категория «полена». Повар в процессе жарки, переворачивает огненные страницы «эскалибуром» (микс вертела и шпаги) — «читает», чисто рэпер — кулинария еще и шоу (тоже, знаете, не новость). В недалеком будущем (по возрасту одного из эпизодических персонажей, патриарха еврейской семьи, нетрудно вычислить, что речь идет о конце 2030 или начале 2040 годов) вся печатная литература перешла в разряд раритетов, артефактов и редкостей. Особо охраняемых законом и похищаемых из музеев и библиотек. Разумеется, существуют иерархия и градация — вкус заказчика и специализация повара в совокупности формируют криминальный вес / эстетическую ценность.Между тем планета за эти два десятка лет успела много чего пережить и придумать — Вторую мусульманскую революцию и реконкисту Европы, давно чаемое Сорокиным Новое Средневековье, переселение народов в каком-то хронологически не ограниченном «после войны», живородящие меха, лоботомирующих электронных блох-всезнаек и прочее... Странно, однако, что эдакие катаклизмы соседствуют с понятиями вроде «постсоветская Россия» — их, преходящие, вроде должно было смыть в канализацию истории. А продвинутая биоэлектроника легко уживается с такой архаикой, как «айфон в лапе»...

Впрочем, не буду пересказывать сюжет, это уже сделали такие уважаемые люди, как Лев Данилкин и Галина Юзефович. Они же полагают роман «очень смешным» или просто смешным: ну да, его можно использовать как методичку для студентов-филологов, собравшихся поиграть в КВН, догадываюсь — больше всего развлекут учащихся речевки спецназовцев про «стальные мудя». Как, наверное, всех остальных читателей. (Меня, впрочем, не развлекли).

Смешно — не смешно, но некоторая придурковатая веселость в тексте присутствует, эхом шестидесятничества:

«Парни вокруг крутые, на них держится наша безопасность. Их мрачноватые шуточки:
— Подвинься, братишка Дан.
— Роальд, лучше пихни меня, а я пихну тебя.
— Смотря куда, Дан.
— Гы-гы-гы...»

Тут хочется затянуть: «Если бы парни всей земли...» и до грядущего подать рукой, ага.

Так вот, собственно, автора сюжет занимает, постольку поскольку — он не стремится увлекательно рассказать историю — не альтернативную, не детективную... Большая часть романа — «дневник читателя»; Сорокин делает его в интересной литературной технике, стараясь соблюсти повествование в настоящем времени (модель, так привлекавшая молодого Чехова — «Злоумышленник», «Егерь» и прочее), но чистоты эксперимента не выдерживает. Собственно, более-менее включается действие ближе к финалу, страницы эдак с двухсотой... Извиняет Сорокина то обстоятельство, что не такое у него нынче пропитание — истории рассказывать и стиль шлифовать.

Непростительно другое. При чтении «Манараги» регулярно произносишь, подобно Маргарите Павловне Хоботовой из «Покровских ворот»: «К-кулинар!»

Нет, ясно, что обсуждаемая проза у Сорокина, хоть и серьезные вопросы грядущего мироустройства затрагивает (о чем авторы аннотации на обложке предупреждают, с некоторым перебором градуса), но игровая, условная. Однако, насколько я понимаю, игру и условность должны обеспечивать железно-бесспорные фабульные ходы. Фундамент из объективной реальности. Как говорил Борис Стругацкий: «Чрезвычайно малое количество зацеплений между реальностью и фэнтези делает этот жанр, в общем, недолговечным, практически нечитаемым». В «Манараге» магистральная технология криминального бизнеса, она же приготовления пищи на бумажном, то есть высоком и быстром огне, как минимум, не бесспорна. Проще говоря, сгорит всё к чертям собачьим и останется сырым. Сорокин на такую претензию закладывается, сказав о «почерневшем и чуть теплом стейке», который снимет с решетки задыхающийся от дыма и отмахивающийся от пепла жалкий дилетант. Дескать, главное в столь тонком деле — мастерство «бук-эн-гриллера». Допустим. Мастерство, по идее, включает в себя подготовку полуфабриката к горячей фазе — однако в рассуждении о маринадах, соусах, приправах и специях кулинарный слой романа практически стерилен.

А как вам: «Я раз зажарил голубя на ахматовской „Поэме без героя“ для двух белорусских лесбиянок. Со стонами они поедали его голыми на ложе, устланными лепестками белых хризантем»? Красиво? Ага, хотя, скорее, не по-ахматовски, а по-ахмадулински... Тем не менее голубей, пусть и нагулявших жирок, осенних, не жарят, а тушат.

Еще интереснее — как на книжном огне можно приготовить чизбургер? По отдельности (булка, хлеб, котлета, блокнотный листик сыра) или всё вместе? А форшмак (уважаемый в сообществе старый повар Абрам на нем специализируется)? Традиционный, еврейский, то есть холодную закуску — где сельдь, яйцо, лук, яблоко и масло. И белый хлеб, да.

Кроме того, Сорокин уверен: объем используемого шедевра прямо пропорционален параметрам блюда. Опасное заблуждение.

II

Всё потому, что сверхзадача у Владимира Георгиевича другая. Спорить о вкусах. Запальчиво и при том несколько уныло, с инфантильным максимализмом и одновременно в манере возрастного обозревателя советской областной газеты, специализирующегося на темах морали и «людях труда».

«Ну и конечно — Опыт, Опыт, „сын ошибок трудных“. Да мать его — Случайность. И отец — Интуиуция.
Всё, всё приходит с годами...
Так что — книгу надо любить».

И он (этот фрагмент) — уж не пародия. Скорее, самопародия, но об этом чуть ниже.

Сорокин, практически не отделяя себя от героя «Манараги» — трехзвездного повара Гезы, брюзгливо дуя губы, делит русские книги на первый (предсказуемо Гоголь, Достоевский, Чехов, Бабель и о да — Набоков «Ада»! — плюс небесспорный в этом ряду Толстой) и второй сорт (назван Горький, намеками обозначен Лимонов). Основной грех второсортных в том, что они породили совсем уж монструозного Захара Прилепина и «новых реалистов»: постсоветского «Ванькю».

(Две ремарки. Первая. Строго говоря, это не Прилепин, дебютировавший в литературе через двадцать почти лет после объявления перестройки, а именно Сорокин, чей пик популярности и даже культовости пришелся на 90-е, самый что ни на есть и хронологически, и мировоззренчески «постсоветский» период.

Вторая. Прилепин в нынешнем литературном сезоне прописывается не только в авторах русской литературы, но и в ее персонажах. Помимо язвящего (а, может, язвенного) Сорокина вспоминается замечательный роман Андрея Рубанова «Патриот», где Прилепин шагает по страницам живым, поддатым и бритоголовым).

Вяловатый дневник читателя Сорокин, по укрепившейся автотрадиции, разбавляет стилизованными фрагментами классиков и современников, увы, неожиданно оппонируя известному тезису «мастерство не пропьешь». Более-менее удачен, хотя и механистичен Гоголь в сцене трансильванской свадьбы (всё лучше, бодрее, чем у Дмитрия Липскерова в свежем романе «О нем и о бабочках», где у преуспевающего коммерсанта в карлсоновском расцвете сил пропадает и начинает самостоятельную жизнь не Нос, но другой необходимейший мужской атрибут; автор забыл, или не знал: если русская литература вышла из повести «Шинель», то из повести «Нос» — весь мировой фрейдизм и постфрейдизм).

Толстой — скушен и предсказуем, там больше не Льва Николаевича, а Татьяны Никитичны периода заметок из жизни простого народа. Ницше — какое-то спецшкольничество.

Но, конечно, всё затевается ради издевательской стилизации «Ваньки», и коротенькие, видимо, дальше не покатило, кусочки пародируют вдруг не Прилепина, а самого Сорокина из сценария «4», ставшего талантливейшим кино Ильи Хржановского. Там и зассанных подъездов как раз хватало, и среднерусских лесов, а героиня-проститутка мечтала пострелять из гранатомета для излечения мигрени.

Есть, впрочем, еще один прием, призванный срифмовать писательский высший класс с поварским — когда титл и содержание сжигаемой под жаровней книги должны организовать соответствующий антураж. Почти везде — аляповато, слишком прямо и при том — мимо: а что, только лошадиные дозы белого порошка могут сопровождать «чтение» агеевского «Романа с кокаином»? Бабелевский эпизод в упомянутой еврейской семье напоминает не пеструю атмосферу «Одесских рассказов» и даже не Шолом-Алейхема, но разборки в либеральном сегменте фейсбука...

И самое забавное. Весь замысел и содержание «Манараги» восходят, на самом деле, не к рассуждениям о судьбе печатной книги и типографского способа производства, не к интригующей бизнес-перспективе соотношения оригинала и копии, и даже не стенгазетной внутрицеховой сатире, а к полемике (может, и неосознаваемой в подобном качестве) с не менее известным литератором Дмитрием Быковым. Циклом его культуро- и литературоведческих лекций, читаемых на разных площадках и получивших массовое признание посредством ночной программы «Один» на «Эхе Москвы». В словесных потоках Быкова есть и кулинарная струя — сочно, горячо (температура устных выступлений Быкова несколько понижается при вербализации, как у многих, впрочем), вкусно — и только потом возникает желание спорить о пристрастиях. Нормальный эффект послевкусия.

Другое дело, что мериться эскалибурами с Быковым — занятие для Сорокина пропащее. Быков энергичен, жаден до литературы (а не имитирует аппетит), эрудирован (куда там блохам-энциклопедисткам из «Манараги»), хлещет парадоксами, да и с образом будущего разбирается куда аргументированнее. Можно, конечно, говорить, что его лекции — культурный фастфуд, но, знаете, Сорокину «Манараги» до высокой кухни еще дальше. Так, столовский обед в писательском доме творчества...

Собственно, русская литература и раньше задумывалась о побочном применении печатных изделий — питомцы республики Шкид проворачивали коммерческие аферы с библиотечными залежами, а зэки марфинской шарашки у Солженицына регулировали поступление чистого воздуха в камеру, открывая окно «на Эренбурга». Надеюсь, что с коммерцией у «Манараги» всё будет в порядке, а вот в интерьерно-дизайнерском ключе использовать ее получится вряд ли. При непомерных полях и крупном шрифте продукт всё равно вышел на удивление куцым.
berlin

Александр Карпачев // «Областная» (Иркутск), 29 марта 2017 года



Книга: «Манарага»

Книжные гурманы

Аккурат 13 марта, когда и начинается действие нового романа Владимира Сорокина «Манарага», книга и появилась в продаже. Известно, что после «Теллурии» Сорокин решил взять передышку, передышка длилась четыре года.

Если сравнивать «Теллурию» и «Манарагу», то «Теллурия» – это огромный густонаселенный континент с реками, озерами, горами, лесами, степями, пустынями, а «Манарага» – остров в океане, с горой в центре и пальмами на пляже. «Манарага» хоть и приятное место, но одноразовое, жить там скучно, хорошо только приплыть, позагорать, а потом отправиться дальше.

Сорокин продолжает разрабатывать всю ту же концепцию постапокалиптического будущего, что возникла у него еще в «Дне опричника» и приобрела окончательные черты в «Теллурии». Но «Манарага» посвящена всего лишь одному аспекту той реальности, а именно взаимоотношениям человечества с книгами.

После Нового Средневековья и Второй мусульманской революции книги перестали печатать – и они превратились в раритет, оставшись только в государственных библиотеках, музеях и редких частных коллекциях. Настоящие бумажные книги стоят очень дорого, и просто читать их стало как-то неприлично, но стало модно готовить на книгах еду. В мире расцвел подпольный бизнес под названием «bookʼn’grill». Специальные повара, состоящие в тайном ордене, на книгах, вращающихся на черном рынке, готовят различные блюда: шашлык из осетрины на «Идиоте», стейк на первом издании «Поминок по Финнегану», каре из барашка на «Дон Кихоте», говяжьи мозги на «Горе от ума» и так далее. Новые гурманы очень ценят такую еду и готовы выложить за нее огромные деньги.

Главный аттракцион «Манараги» – путешествие по миру опытного bookʼn’griller-специалиста по русской классике по имени Геза Яснодворский. Геза без жалости сжигает бесценные экземпляры «Идиота», чеховской «Степи», булгаковской «Мастера и Маргариты», причем процесс готовки называется чтением. Попадаются ему и клиенты, не только едящие, но и пишущие. Работающий под Толстого заказывает морковные котлеты на своей рукописи. Здесь Сорокин использует тот же прием, что в «Голубом сале», и великолепные стилизации «под Гоголя», «под Толстого», «под Ницше» и даже «под Прилепина» – не только демонстрация авторского мастерства, но и его высказывание об актуальном. И если на Захара Прилепина просто безжалостная пародия, то отрывок из «Ницше» вполне себе философская концепция.

Но в целом «Манарага» выглядит какой-то незаконченной, недодуманной. Детективная линия, которая должна двигать сюжет, сконструированный по образцу «Мертвых душ», откровенно слаба. И вообще история про злодеев, копирующих на «молекулярной машине» оригинальные издания большими тиражами, выглядит нелепо. Для чего это им? А они хотят вывести «bookʼn’grill» из подполья и открыть рестораны. Но весь смак-то блюда в том, что сжигается бесценная книга, чтобы его приготовить. Кому будет интересен шашлык, пожаренный на клонированном экземпляре набоковской «Ады», ведь на углях он явно лучше получится.