?

Log in

No account? Create an account

Previous 25 | Next 25

Nov. 16th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин КАПИТАЛ (переиздание, 2018)

http://concepture.club/common/uploads/articles_gallery/658/1533071463.jpg


Владимир Сорокин "Капитал. Полное собрание пьес" / серия: "Весь Сорокин" // Москва: "АСТ", "Corpus", 2018, твёрдый переплёт, ??? стр., тираж: ???? экз., ISBN: 978-5-17-108674-9

В сборник “Капитал” вошли все пьесы Владимира Сорокина, написанные за четверть века — с середины 1980‑х по конец 2000‑х. Выстроенные в хронологическом порядке, они ярко демонстрируют не только разные этапы творчества писателя, но и то, как менялся главный герой его произведений — русский язык во всех проявлениях: от официозного до интимного, от блатного до производственного жаргона. Карнавальная составляющая сорокинской полифонии разворачивается в его драмах в полную силу и завораживает многообразием масок, у которых есть одна, но очень важная общая черта: все они напоминают (или попросту передразнивают) героев русской классической прозы. В конце 1980‑х Сорокина ставили полуподпольно, в девяностых “Dostoevsky-trip” и “Щи” играли в легендарном московском Театре на Юго-Западе, середина 2000‑х отмечена альянсом писателя с театром “Практика” и удачными постановками “Свадебного путешествия” и “Пельменей” в России и Германии. Но несмотря на разную сценическую судьбу, пьесы Сорокина всегда точно попадали в нерв времени, предсказывая и опережая тенденции развития современного русского театра.

jewsejka

Александр Москвин // «Ревизор», 15 ноября 2018 года

Белый квадрат на склоне Фудзи

Новые книги Виктора Пелевина и Владимира Сорокина открывают виды на современность с непривычных ракурсов.

Сборник рассказов "Белый квадрат" Владимира Сорокина и роман "Тайные виды на гору Фудзи" Виктора Пелевина опутали нынешнюю осень паутиной причудливых метафор, замысловатых аллюзий и туманных намёков. Ревизор.ru разобрался, кому из двух самых неоднозначных отечественных авторов удалось глубже проникнуть в суть современности.


Два берега одной реки

Творчество Виктора Пелевина и Владимира Сорокина редко кого оставляет равнодушным – новая книга каждого из них всегда вызывает широкий общественный резонанс, где разброс мнений варьируется от восхищённых славословий до оскорбительных проклятий. Отечественная литература предлагает множество разнообразных взглядов на проблемы современности – хоть из донбасского окопа, хоть из окна рублёвского особняка, но именно им двоим удаётся выбирать самые необычные ракурсы, с которых открываются более полные, чёткие и умопомрачительные виды бытия. Неудивительно, что выход очередного произведения каждого из этих неоднозначных писателей воспринимается как своеобразное откровение. Да и место в отечественной словесности они занимают особое. Роман Пелевина "Generation P" возглавил список главных книг постсовесткого времени по версии портала "Год литературы", а эпатажная арт-активистка Надежда Толоконникова в интервью Юрию Дудю назвала Сорокина "ключом к современной культуре".

"Белый квадрат" и "Тайные виды на гору Фудзи" с разрывом в несколько недель заняли места на полках книжных магазинов, подняли волну рецензий в СМИ, а также вступили в борьбу за умы и кошельки читателей. Если бы новые книги Пелевина и Сорокина сошлись в поединке на воображаемом ринге, то, в отличие от Хабиба Нурмагомедова и Конора Макгрегора, до третьего раунда дело бы не дошло: "Тайные виды на гору Фудзи" одержали бы победу нокаутом уже на первой секунде – всё-таки это один из лучших романов позднего Пелевина, в то время как "Белый квадрат" - книга откровенно проходная. Привычная мешанина пошлых намёков, откровенных мерзостей и утончённых аллюзий не обнаруживает в Сорокине ничего нового.

Из сансары с любовью

Любой успешный писатель рано или поздно удостаивается неизбежного ярлыка "уже не тот". Обычно обидный вердикт пронизан субъективностью. Но в случае с Пелевиным всё вполне обоснованно: книги последних лет – тяжеловесные, мутные, запутанные – имеют мало общего с произведениями, обеспечившими ему место на литературном Олимпе. "Смотритель", "Любовь к трём цукербринам", "Бэтман Аполло", "Лампа Мафусаила, или крайняя битва чекистов с масонами" чем-то напоминают процесс восхождения улитки на Фудзи – изнурительное путешествие завершается "холодным одиночество в тундре, помноженном на риск в любой момент сгореть в потоке магмы". "iPhuck 10" оказался проблеском на фоне сгущающегося мрака, а роман "Тайные виды на Фудзи", сочетающий стремительную летучесть с завораживающей глубиной, и вовсе обернулся настоящим просветлением.

Пронырливый делец из "Сколкова" создаёт стартап по гарантированному достижению счастья. Трое олигархов рискнули воспользоваться технологической новинкой. Если самые дешёвые методики результата не принесли – лишь разбередили душевные травмы юности, то более действенные способы принесли желанный эффект. При помощи специального прибора в мозг передаётся состояние медитирующих буддийских монахов, открывая для бизнесменов наслаждения первых четырёх джан. Желание продвинуться дальше разрешённого предела сталкивает их с пустотой, лежащей в основе реальности. Угроза полного исчезновения Я заставляет искателей наслаждений обратиться к древним практикам, чтобы вырваться из несущегося в нирвану потока в несовершенную, но милую сердцу сансару. Пелевин причудливым образом сочетает утилитарные установки, буддийскую философию и замешанный на кастанедовском учении феминизм, не забывая приправить получившуюся смесь усмешкой, одновременно мудрой и циничной.

Красный угол белого квадрата

Если Пелевин складывает законченную и гармоничную картину из совершенно не подходящих друг другу элементов, то Сорокин, напротив, разбирает реальность на части, которым больше не суждено объединиться в нечто целое. Разрушение, деградация, деконструкция становятся ключевыми темами "Белого квадрата". Их проявление обретает различные масштабы – от очерствения души из-за увиденной в детстве непотребной сцены ("День чекиста") до полного растворения мироздания в оглушительном красном рёве ("Красный рёв"). Моральные нормы, устои бытия и даже психика неподготовленного читателя – сорокинский текст беспощаден ко всему.

В сборник "Белый квадрат" вошли не связанные друг с другом рассказы. Впрочем, не ко всем включённым в книгу текстам допустимо применять термин "рассказ" - некоторые из них больше тянут на мини-пьесу, сценическую зарисовку, состоящую только из диалогов. Смысловая нагрузка колеблется от скабрезной шутки ("Ржавая девушка") до мировоззренческих исканий, скатывающихся в откровенный трэш ("Белый квадрат"). Нагромождая груды высокопарных цитат, отрывочных междометий и остывающих внутренностей, Сорокин не забывает решать серьёзные философские задачи: например, в поисках адекватной метафоры для современной России он перебирает множество вариантов – от багрово-фиолетовой орхидеи, прорастающей сквозь радиоактивный бетон ("Поэты") до "нечеловеческой по размеру вши", спящей в глубоком анабиозе ("Белый квадрат").

Как бы, как бы, как бы…

Хотя в пространстве отечественной литературы Виктор Пелевин и Владимир Сорокин делят одну и ту же территорию русского постмодернизма, они существенно отличаются друг от друга в плане стиля и мировоззрения. Однако в новых книгах между двумя столь непохожими писателями обнаруживается немало точек соприкосновения. Когда речь заходит о карикатурном изображении реальных людей, дерзость, язвительность и изобретательность обоих авторов обретают удивительное созвучие. Обращение к теме женского начала и в "Белом квадрате", и в "Тайных видах на Фудзи" происходит в сатирическом ключе. Только если Пелевин прибегает к гиперболизации, наделяя женственность безграничной властью над миром, то Сорокин, напротив, наступает ей на горло.

Наиболее отчётливо в обеих книгах звучит тема иллюзорности бытия. Ни для кого не секрет, что окружающий мир полон симулякров – копий, лишённых оригинала. Недаром главным словом прошлого года эксперты признали "фейк-ньюс". Иллюзии и псевдособытия становятся теми самыми глиняными ногами, на которых держится колосс реальности – как глобальной, так и сугубо личной. Пелевин подробно изображает, каким кошмаром для современного успешного человека обернётся осознание буддийской истины "волны бытия возникают неизвестно где, прикидываются нами и миром, и тут же уходят неизвестно куда". Сорокин, прибегая к язвительной сатире, создаёт жуткую картину государства с как бы волей, как бы законом, как бы порядком, как бы парламентом, как бы школой, как бы миром, как бы войной… - из настоящего там только ядерные боеголовки. Если и к ним добавится злосчастное "как бы", не останется ничего, лишь большое пустое место.

Два необычных взгляда на современность, потерянную между существованием и не существованием, - это не только умное, провокационное и захватывающее чтение. Это ещё и попытка заполнить окружающую пустоту. Или создать иллюзию, что её можно чем-то заполнить…

Nov. 9th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (опрос) // «Горький», 9 ноября 2018 года

Мой Тургенев

Взгляд филолога, взгляд литератора.

Владимир Сорокин признается Тургеневу в любви, поэт Наташа Романова шлет в его адрес проклятия, филологи Леа Пильд и Галина Ребель объясняют, чем значимо для истории литературы тургеневское творчество и в каких направлениях следует изучать его сегодня. По просьбе «Горького» эти и другие литераторы и ученые делятся личными мнениями о юбиляре и рассказывают про его наследие с научной точки зрения.


<...>

Взгляд литератора

Владимир Сорокин, писатель:

— Мой дед был лесником в Калужской области, он родился еще в XIX веке, был, естественно, заядлым охотником. Каждое лето мы с отцом гостили у деда. Дух охоты, рыбалки там пропитывал все. Любимым дедушкиным рассказом был «Льгов» Тургенева. Сам он читал медленно, поэтому просил кого-нибудь из нас почитать вслух этот рассказ. Фразу «А поедемте-ка в Льгов, там мы уток вдоволь настреляем» дед повторял часто, когда собирались на охоту. С раннего детства я помню эту фразу и сюжет самого рассказа, который казался мне тогда реальной историей, случившейся с каким-то дедушкиным знакомым охотником.

Сама же книга «Записки охотника» лежала у деда в ящике комода рядом с патронами, пыжами, утиными манками, ершами для прочистки стволов ружья. Я прочитал ее довольно рано. Ее желтые страницы реально пропахли деревней и охотой. Этот запах на всю жизнь у меня соединился с текстом сборника.

Когда в школе (которую я всегда ненавидел) толстая и крикливая учительница русской литературы вдруг заговорила о Тургеневе, я обрадовался ему как старому знакомому.

В прозу Тургенева можно было спрятаться от школьного абсурда. Даже не в сюжет и диалоги, а в описания природы, людей, животных. Это был особый уют, в нем я зависал. Я многому тогда научился у Ивана Сергеевича.

Именно он, а не Пушкин, Лермонтов и Гоголь, создал полноценный, роскошный язык русской прозы, которая стала мировым брендом. Его проза задышала полноценно. Он визуализировал язык описания, сделав читателя зрителем, наполнил прозу тонкими запахами, далекими звуками. Скольжение вечерней тени по полю, тончайшие нюансы залитого солнцем или ночного леса, фигуры и лица людей, движущихся в пространстве, изумительное описание щеголей, крестьян, самоотверженных женщин, революционеров, бессмысленно резонерствующих молодых людей, рыхлых и глупых помещиков, улыбающихся собак.

Его можно и не перечитывать: он давно уже в нас. Его влияние на последующие поколения писателей было огромным. Толстой и Чехов многое взяли у него.

<…>

Nov. 7th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)



Владимир Сорокин на фестивале #Словоново

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)




kiepenheuerwitsch ("YouTube", 05.11.2018):

Deutsch-russische Doppel-Lesung: Vladimir Sorokin und sein deutscher Übersetzer Andreas Tretner lesen aus »Manaraga« - ein ZehnSeiten-Video.

Nach den Romanen »Der Schneesturm« und »Telluria« ist »Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs« ein neues groteskes Meisterwerk von Vladimir Sorokin.

Zum Buch: https://www.kiwi-verlag.de/buch/manaragatagebuch-eines-meisterkochs/978-3-462-05126-1/

Im Jahr 2037 werden Bücher nicht mehr gelesen, geschweige denn neu gedruckt, sie dienen als Brennmaterial für die Zubereitung exklusiver Speisen. Book’n’Grill heißt der neue Trend und Chefkoch Geza ist sein Hohepriester. Stör-Schaschlik über Dostojewskis »Der Idiot« oder Schnitzel über Arthur Schnitzler, mit diesen und anderen Kreationen begeistert er seine zahlungskräftige Klientel. Doch was Erfolg hat, findet auch Nachahmer und so sieht sich Geza plötzlich vor unerwartete Probleme gestellt. Ein geniales Romanfeuerwerk voll absurder Einfälle und beißender Gesellschaftskritik.

Nov. 1st, 2018

jewsejka

Владимир Георгиевич по-английски...

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Vladimir Sorokin
THE BLIZZARD

Oct. 18th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)

Владимир Сорокин


Театр на Таганке: Мы открыли продажу на ближайшую премьеру – спектакль Константина Богомолова «Теллурия» по роману Владимира Сорокина. На ноябрь мест почти нет, успейте с билетами на 9, 10, 11 декабря: http://tagankateatr.ru/repertuar/telluriya Спектакль включен в основную программу фестиваля NET. Не пропустите!

Oct. 7th, 2018

tagiro

Однажды

Однажды, в студёную зимнюю пору
Я из лесу вышел.
Был сильный мороз.
Гляжу -
Поднимаются медленно в гору
Бостоны, везущие органов воз.

И, шествуя важно, в спокойствии чинном,
Бостонов ведёт под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
С огромным айподом... а сам с ноготок!

«Здорово, парнище!» — «Ступай себе мимо!» —
«Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда внутрянка?» — «С Гудлага, вестимо,
Отец, слышишь, банчит, а я отвожу».

(В лесу раздавался крик человеков) —
«А что, у отца-то большая семья?» —
«Семья-то большая, да рубщиков двое.
Всего мужиков-то: отец мой да я...» —
«Так вон оно что! А как звать тебя?» — «Лю Ханг». —
«А кой тебе годик?» — «шестой миновал...
Ну, мёртвые» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал...

На эту картину так солнце светило,
Ребёнок был так уморительно мал,
Как будто всё это картонное было,
Как будто бы в детский театр я попал.


Oct. 3rd, 2018

jewsejka

Анонс встречи с Владимиром Сорокиным // Freiburg, 11 ноября 2018 года

Maria Stepanova + Vladimir Sorokin in Freiburg

Kurzlesungen mit Gespräch

Wann: So, 11. November 2018, 16:00 Uhr

Wo: Freiburg, Literaturhaus (Bertoldstraße 17, 79098 Freiburg im Breisgau)

Vorverkauf: Ticket kaufen

Vorverkauf auch unter Tel.: 0761 - 496 88 88 oder bei den BZ-Geschäftsstellen

Veranstalter: Literaturhaus Freiburg


Maria Stepanova: Nach dem Gedächtnis
Moderation: Olga Radetzkaja

Die Lyrikerin und Essayistin Maria Stepanova, geboren 1972 in Moskau, zählt zu den aufregendsten russischen Intellektuellen dieser Tage. Als Chefredakteurin leitet sie seit 2012 das Online-Portal und Kulturmagazin colta.ru. Nun erscheint mit Nach dem Gedächtnis (Suhrkamp, 2018) ein essayistischer Roman zwischen Liebesgeschichten und Reiseberichten, Reflexionen über Fotografie, Erinnerung und Trauma. Entlang der Spuren ihrer weitverzweigten jüdisch-russisch-europäischen Familie von Ärzten, Architekten, Bibliothekaren, Buchhaltern und Ingenieuren durchmisst Stepanova einen Gedächtnisraum, in dem die Linien des privaten Lebens haarscharf an den Abbruchkanten der Epoche entlangführen.

In gewaltgeprägten Zeiten dazu prädestiniert, Opfer von Verfolgung und Repressionen zu werden, haben alle ihre Verwandten es geschafft, als Untermieter der Geschichte die Schrecken des 20. Jahrhundert zu überleben. Wie war das möglich? Aus dieser Frage ist ein außergewöhnliches Buch entstanden, das die vielfach ausgezeichnete Übersetzerin Olga Radetzkaja ins Deutsche übertragen hat in einer leichten poetischen Sprache, die von sinnlicher und intellektueller Anschauung zehrt.


Vladimir Sorokin: Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs
Moderation: Thomas Geiger, Dolmetscherin: Dr. Elisabeth Liphardt

Nach Der Tag des Opritschnik (2007), Der Schneesturm (2012) und Telluria (2015) legt der russische Meister der Groteske sein nächstes Romanfeuerwerk vor. In Vladimir Sorokins Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs (Kiepenheuer & Witsch, 2018) frönt der Koch Geza einer neuen Mode, Book n Grill. Denn im Jahr 2037 werden Bücher nicht mehr gelesen, geschweige denn gedruckt, sie dienen allein als Brennmaterial für exklusive Speisen. Geza, Spezialist für russische Klassiker, ist der Star der Upper-Class-Szene, er kennt die besten Rezepte: Stör-Schaschlik über Dostojewskis Idioten oder Wiener Schnitzel über Arthur Schnitzler. Doch auf dem fernen Berg Manaraga macht sich sein größter Konkurrent daran, das ganze elitäre Geschäft zu unterwandern und Geza kaltzustellen ...

Sorokin ist einer der schärfsten Kritiker der politischen Eliten Russlands und gilt als der bedeutendste zeitgenössische Schriftsteller des Landes, ausgezeichnet mit dem russischen Booker-Preis und dem Andrei Bely-Preis für Verdienste um die russische Literatur sowie dem Gorki-Preis. Seine Bücher, zahlreiche Drehbücher und Theaterstücke sind in 22 Sprachen übersetzt.

Eintritt: 5 Euro (für beide Lesungen)

Oct. 1st, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (видео-интервью) // «Настоящее время», 1 октября 2018 года




«В России палач и жертва превратились в кентавра, их трудно разделить». Интервью Владимира Сорокина

Владимир Сорокин — автор книг "День опричника", "Ледяная трилогия", "Пир", "Норма", "Очередь", 12 пьес и 5 киносценариев. Многие считают его провокатором. В 2002 году Сорокина обвинили в России в распространении порнографии, а прокуратура открыла на него дело по статье 242 УК РФ (позже оно было закрыто). Тогда же члены молодежного прокремлевского движения "Идущие вместе" демонстративно уничтожили книгу "Голубое сало", выкинув ее в пенопластовый унитаз. Их возмущение вызвало то, что в романе Сталин занимается сексом с Хрущевым, а Толстой оказывается мазохистом. Писатель назвал эту акцию "государственным онанизмом".

Телеканал "Настоящее Время" встретился с Сорокиным в Черногории и расспросил, почему в его книгах так много "графичного", визуально яркого насилия.


— В одном из ваших рассказов четко видно, как впервые ребенок видит жестокость: видит и потом, видимо, воспроизводит. Я правильно уловил вашу мысль, что человек не рождается жестоким с самого начала? Что жестокость начинается с примера, который он видит вокруг себя?

— Да, конечно. Я вырос в тоталитарном государстве, где жестокостью было пропитано все. Она, как воздух, заполняла все. Я вспомнил Крым: я помню очень хорошо одно из первых детских впечатлений. Мне было, по-моему, лет девять. Мы с отцом приехали в Алупку и сняли такой почти сарайчик. Во дворе сарайчика росло совершенно чудесное персиковое дерево. На дерево можно было забраться, оно было разлапистое.

И вот я забираюсь, срываю персик, он мягкий, шершавый. И вдруг из-за забора слышу какие-то странные хлюпающие звуки. А потом я понял, что это соседи. Там жила семья: жена, выпивающий муж и отец этой жены. Я разобрал, что это за звуки — это муж бил старика. Наконец, тот отчаянно спросил: "За что ты меня бьешь?" А тот говорит: "Да потому что хочется".

Сочетание этой идиллии, этого персика и вот этих странных всхлипов и ударов — вот, собственно, наша жизнь.

Все советское детство, юность — это было непрерывное столкновение с насилием. Везде: в детском саду, в школе, на улице с хулиганьем, дома с советскими родителями и так далее. Советские люди не могли выбирать. За них выбирало государство: начиная от сигарет, которые они должны были курить, до всего остального. Первое поколение, которое что-то стало выбирать само, &mdash; я думаю им сейчас, наверное, лет 30-35.

Этот колоссальный опыт насилия, как ледник, ползет, конечно, за постсоветским человеком. И этот опыт насилия властью сейчас активно используется в виде пещерного страха, чтобы пугать массы.

— Было ли когда-нибудь у вас такое, чтобы какой-нибудь очень авторитетный бандит сказал вам, что ему очень нравятся ваши книги? Или, наоборот, что ему они очень не нравятся?

— Знаете, когда был скандал с "Голубым салом", и на меня завели уголовное дело, я шел по Ленинскому проспекту в Москве. И вдруг передо мной остановился классический бандитский джип. Открылось окно и соответствующий персонаж говорит: "Глаза у тебя честные. Какого *** они к тебе привязались?" После этого окно закрылось, и он уехал.

Есть разные бандиты на самом деле. Есть очень целомудренные, которые не любят мат, например, в общественных местах. Нет, ну были люди, конечно, какие-то знакомые знакомых, которые говорили в мой адрес какие-то хорошие слова. Но они такие же циники, им это в забаву все: тексты, где есть мат, где есть насилие, какая-то брутальная сексуальность — это кайф.

Один отставной военный написал гневное письмо, и ясно почему: потому что мат в моих книгах разрушал сакральный язык подавления подчиненных.

— У людей в России вдруг появилось ощущение, что им очень нужна нормальная полиция, для того, чтобы сосед, которого вы наблюдали с персикового дерева, не мог бить. Просто нормальный участковый, не какой-то фантастический сверхперсонаж, не сотрудник госбезопасности, не бандит, который наверняка думает, что он восстанавливает справедливость. Просто обычный хороший полицейский, который просто делает свое дело. Это так?

— Это голос молодого здорового поколения. Я живу между Берлином и Подмосковьем. В Берлине редко бывает, когда я вижу полицейских, но вижу. Но там, конечно, за километр чувствуется, что идут твои вооруженные защитники, и в любой ситуации ты можешь на них рассчитывать. В Москве, когда я вижу полицию — понимаю, что собственно, идут вооруженные бандиты просто, которых лучше обойти.

— Я уверен, что вы это знаете, что вдруг во всем мире одновременно появилось движение #MeToo или #ЯНеБоюсьСказать. Очень много мужчин и женщин, посмотрев друг другу в глаза, поняли, что они причиняли насилие бесконечное количество раз. Как вам кажется, это универсальная история для всего мира? И начнется ли с этого момента какая-то точка невозврата к нетерпимости?

— В России палач и жертва уже давно превратились в такого кентавра, они вместе существуют. Их очень трудно разделить. У них такой вечный половой акт идет. И, учитывая, что власть это активно использует, ей как раз невыгодно никакое покаяние. Это идет к чему-то бОльшему, но очень медленно, как мне кажется. Хотя опять же об этом надо спросить молодых людей.

— В ваших книгах многие совершенно справедливо видят предсказание ближайшего будущего. Вот рассказ "Белый квадрат". Один из его аспектов — ближайшее будущее людей, которые сейчас занимаются специфическим развращением людей на телевидении и делают это довольно профессионально. Это действительно, может в каком-то виде для них закончиться кровавой историей, или нет?

— Я не предсказываю в своих книгах, я принимаю некие волны. То есть я пользуюсь некой внутренней антенной, в которой больше интуиции, чем опыта. То, что выходит из-под пера, меня скорее удивляет. Но, собственно, я должен удивить сначала себя. Если это получается, это уже хорошо. Если я не чувствую, что получится текст, который меня удивит, я стараюсь занять руки чем-то другим. Писатель — это машина такая, она сидит за столом и заполняет бумагу или экран некими буквами, а потом люди говорят, что "мы не можем обойтись без этих букв". Это абсолютно загадочный процесс.

Беседовал Тимур Олевский

Sep. 27th, 2018

jewsejka

Катя Никитина // "ZIMA", 27 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Владимир Сорокин: Сегодня такой концентрированный раствор гротеска, что его и не нужно именовать гротеском. Это рутина жизни

Из выступления писателя Владимира Сорокина на черногорском форуме «Словоново»:

О советском и постсоветском человеке

Уместно говорить об импотенции постсоветского человека. У советского иногда стояло на что-то. Здесь же (в современной России – прим. ZIMA) удивительное равнодушие к тому, что с тобой делают. Оно длится и длится, интересно, чем это кончится. Либо всеобщим вырождением и умиранием, либо наоборот наступит эрекция мощная.

Отслоение советского человека — всю жизнь выдавливать из себя по капле совка. Я занимаюсь этим всю жизнь и до сих пор не выдавил.

О предсказаниях в книгах

Был такой в литературном андеграунде 1960-70-х Ян Сатуновский, он сказал хорошую вещь, что осознанные предчувствия недействительны. Я не предсказываю, я принимаю некие волны. Я пользуюсь некоторой внутренней антенной, в которой больше интуиции, чем предчувствий. То, что выходит из-под пера, скорее, в общем, удивляет меня. Я должен удивить сначала себя. Если это получается, это уже хорошо. Если я не чувствую, что получится текст, который меня удивит, я стараюсь занять свою руку чем-то другим.

Лучше вообще не знать будущего, иначе будет просто неинтересно жить дальше.

О творчестве

Я мало что могу объяснить. Это очень внутренняя кухня. Писатель – это машина такая. Он сидит за столом и заполняет бумагу или экран буквами. Потом люди говорят: мы не можем обойтись без этих букв. Это загадочный процесс.

Некоторые вещи автор не может объяснить. Повествование когда идет, ты даешь ему волю, и оно развивается само.

О насилии

Я вырос в тоталитарном государстве, где жестокостью было пропитано все. Она, как воздух, заполняла все. Одно из первых детских впечатлений: мне было лет девять, мы с отцом приехали в Алупку, сняли такой почти сарайчик. У нас во дворе сарайчика росло чудесное персиковое дерево. И вот мое первое утро в Крыму. Чудесная погода, море, которое я не видел до этого. На дерево можно было забраться – оно было такое разлапистое. И я забираюсь, срываю персик, помню, мягкий такой, шершавый. И вдруг из-за забора я слышу страшные звуки. Я понял, что это соседи. Там жила семья: жена, муж выпивающий и отец этой жены. Звуки хлюпающие такие. Этот муж бил этого старика. Наконец он отчаянно спросил: «За что ты меня бьешь?» Он ответил: «Потому что хочется». Он был уже с утра пьяный. И сочетание этой идиллии, этого персика, сок которого тек у меня по губам; и эти странные всхлипы и удары – вот, собственно, наша жизнь. Все советское детство, юность – это непрерывное столкновение с насилием: в детсаду, на улице с хулиганьем, дома с советскими родителями; ну и так далее.

Этот колоссальный опыт насилия, который властью сейчас активно используется для такого пещерного страха, чтобы пугать массы, — оно как ледник ползет за постсоветским человеком. Это долгий процесс.

Насилию, конечно, учатся, это естественный опыт. Если взять армию советскую: служили два года. Первый год это был год опыта унижаться; второй год – опыта унижать других. Безусловно, в этом государстве этот народ, под своей кожей, в своей памяти, за XX, да и XIX век, накопили огромный опыт насилия. В этом смысле это место уникальное, но жить там, конечно, тяжело. Но для писателя это Эльдорадо.

В России палач и жертва давно превратились в кентавра. Они вместе существуют, их очень трудно разделить, это вечный половой акт.

О поколениях

Молодежь, которая родилась уже не в «совке», — здоровее, безусловно. Потому что у нее уже есть опыт путешествий, жизни на Западе. Даже жизнь в 90-е годы, при всей ее дикости, все-таки давала и несколько другой опыт людям. Они понимали, что такое рынок, ответственность за какие-то поступки. Главное: советские люди не могли выбирать. За них выбирало государство: начиная от сигарет, которые они должны были курить, — до всего остального. Первое поколение, которое стало что-то выбирать, — им сейчас лет 30-35.

О подавленной сексуальности

Чехов описывал, как его братья в 14 лет отвели в публичный дом. Я ему, конечно, позавидовал, потому что мои советские родители, когда у меня возник какой-то интерес к девочкам, ничего умнее не придумали, как записать меня в секцию самбо. Где мне очень быстро отбили печень. Все детство, безусловно, — подавление сексуальности на всех уровнях. Главный подавитель был советская власть. Потому что сексуальность – враг любой идеологии. Она не может быть коллективной. Даже если «группен секс», все кончают по-своему. И советская власть делала все, чтобы загнать это чувству в темноту комнат.

О московском концептуализме

Мне было 20 лет, когда я первый раз совершенно случайно мистическим образом попал в круг московского художественного андеграунда. У художника Эрика Булатова и у моей мамы был общий зубной врач. Она увидела мои рисунки и сказала: «Я знаю одного художника, он подпольный, делает очень странные картины». Мы познакомились, и началась другая жизнь. Когда я попал в советский культурный воздух, это были 1970-е годы, и он был спертый достаточно. А в этом круге был озон. Культурный озон, от которого кружилась, как известно, голова. Потом уже я стал, под влиянием этих идей и картин, заниматься литературой.

Влияние московского концептуализма, их идей — это есть в моей прозе. В начале 80-х я делал такие соцартистские тексты, которые начинались по-советски, а потом происходит какой-то взрыв.

Об эмиграции

Эмиграция — радикальный выбор. Это сожжение мостов. Я живу в двух местах, с которыми многое в жизни связано. Это Подмосковье, где я родился. Я родился в Быково, живу теперь во Внуково. И Западный Берлин, Шарлоттенбург, где я оказался впервые в 1988 году. Это был мой первый западный мир увиденный. Наверное, это не случайно – такие колебания между немецким <спокойствием> и российской непредсказуемостью – стимулируют творческий процесс. А потом, я люблю зиму. А в Берлине она очень сопливая и депрессивная, поэтому я люблю Россию. Нет, я не эмигрант. Пока, как принято говорить. Собственно, пока это возможно.

Редко когда я вижу берлинских полицейских, но вижу. И всегда за километр чувствуется, что идут вооруженные защитники твои, и в любой ситуации ты можешь рассчитывать на них. А в Москве идут вооруженные бандиты, которых лучше обойти. Это довольно прозрачная тема.

О еде

Еда, как и эрос. Это очень архаическая, важная часть нашей жизни, нашей физиологии. Еда меня завораживает не менее эроса и насилия. Это мир, который обрамлен искусством.

О российской действительности и планах на будущее

Тяжело, когда золото гротеска начинает лезть из земли само. Мы уже ходим по нему, и хочется увидеть нормальный камень хотя бы, не золотой. Я думаю, это этапы распада – когда гротеск становится общим местом. Это мне напоминает времена накануне 2014 года или времена Черненко. Они были разные, эти гротески, но некое чувство есть, что это такой концентрированный раствор гротеска, что его и не нужно именовать гротеском. Это рутина жизни. Писателю здесь лучше помолчать, что я сейчас и собираюсь сделать.

Sep. 23rd, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Haaretz», Sep 21, 2018

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


This Controversial Russian Novelist, Accused of Promoting Cannibalism and Pornography, Is a Literary Star

Baking and eating a girl on her birthday, a man roasting meat over a bonfire of burning books – these are just two provocative scenes written by Vladimir Sorokin. Haaretz sits down with the author and talks sex, food and terrorism.

We meet in a Berlin café. I’m very excited: It’s not every day that one gets to interview a classic writer who’s still living. Vladimir Sorokin is considered a pillar of postmodernism in Russian literature..........................

Liza Rozovsky



Русский классик — о людоедстве, сексе и книгах

Приготовление и поедание девочки в ее 16-летие, мужчина, жарящий мясо на костре из книг — это всего лишь два провокационных сюжета, принадлежащих перу Владимира Сорокина.

Мы встретились в берлинском кафе. Не каждый день приходится беседовать с живым писателем-классиком. Владимир Сорокин считается столпом постмодернизма в русской литературе. В течение двух десятилетий его имя было одним из первых, которое называли в ответ на вопрос «Что такое современная русская литература?»

Однако в определенном смысле слова литература Сорокина также является полной противоположностью классической русской литературе, с которой он ведет активный диалог в большинстве своих книг. Его фантастика щедро приправлена грязными и вульгарными терминами, которые до недавнего времени были почти абсолютным табу в русской литературе, наряду с натуралистическими описаниями секса и процесса еды. Сорокин подробно описал дефекацию и употребление экскрементов, а также сцены садизма.

В течение его долгой карьеры Сорокина обвиняли в распространении порнографии. Уголовное преследование против него было инициировано прокремлевской молодежной организацией «Идущие вместе» в начале 2000-х годов, но прекращено из-за «отсутствия состава преступления». Кроме того, два года назад активисты борьбы «против экстремизма» потребовали проверки его рассказа «Настя» на предмет пропаганды каннибализма.

Сорокин начинал, как художник и иллюстратор в 1970-х годах, прежде чем перейти к литературной деятельности. Он даже написал либретто постмодернистской оперы для Большого театра. Депутаты Думы возражали против этой постановки из-за использования Сорокиным ненормативной лексики.

Существует большая разница между скандальным изображением Сорокина, как автора, и его личностью. Он счастливо женат много лет, у него есть дочери-близняшки и внук, который живет в США. Сорокин заикается, и его медленная речь создает впечатление, что он постоянно подбирает слова.

Как и положено традициями русской литературы, Сорокин живет в Берлине в квартале Шарлоттенбург — главном районе российских эмигрантов первой половины 20-го века — в частности, там жили в изгнании Марина Цветаева и Владимир Набоков. Сорокин отмахивается от неизбежного сравнения со своими прославленными предшественниками. Он не считает себя эмигрантом, потому что не сжигает мосты. «И я не намерен делать это по собственной инициативе», — добавляет он. Сорокин ежегодно проводит около шести месяцев в России, в селе Внуково под Москвой, и говорит: «Сама Москва никогда не была для меня домом».

Что касается Берлина, Сорокин говорит: «Здесь приятно жить. Этот город ни к чему не принуждает, ничего от вас не хочет, и я это ценю».

Мы встретились с Сорокиным, чтобы отметить выход его второй книги в переводе на иврит. В 2010 году была опубликована ивритская версия антиутопического романа «День опричника». Новая книга «Лошадиный суп» состоит из четырех историй, которые появились первоначально в 2001 году в сборнике коротких рассказов «Праздник», целиком посвященных еде.


— Очевидно, что ваши книги написаны человеком, который любит и умеет поесть, но кажется, что еда вызывает у него много других чувств, одно из которых — вина.

— В действительности я об этом не думал. Но это похоже на одно из фильмов Джеймса Бонда. Он — в поезде, и его подруга спрашивает: «Как жаркое?» А он отвечает: «Хорошо, но жалко овец». Очевидно, что чувство вины будет больше, если рестораны будут расположены в скотобойнях. Но даже тогда люди продолжали бы есть.

— Вы едите мясо?

— Я стараюсь есть меньше мяса. Было время, когда мы с женой не ели мяса четыре года, но потом снова начали его есть. Я даже не помню, что произошло. Пища — это почти эротика. В православном христианстве есть грех, называемый «гортанобесие». Это не смертный грех обжорства, но явное удовольствие от еды. В этом я грешен.

— Часто говорят, что среди молодого поколения еда стала настоящим культом, и многие предпочитают пищу — сексу.

— Это действительно ужасно. Я думаю, что эти два удовольствия дополняют друг друга. Я не вижу конкуренции между ними.

— В определенных ситуациях пища может быть заменой секса. Это почти произошло в рассказе «Лошадиный суп».

— Это не совсем секс, больше ритуал. Но если говорить в общих чертах, я видел мультфильм, в котором два человека занимаются сексом, и каждый из них смотрит в свой гаджет. Так что это действительно возможно… Но я, по-видимому, очень старомодный человек.

Сорокин отрицает, что сознательно решил глубоко погрузиться в тему еды, секса и дефекации, но признает, что до недавнего времени в его книгах были два столпа: секс и еда.

«Считается, что описывать это подробно — дурной вкус, — замечает он. — Мы не знаем и никогда не узнаем, что ела Настасья Филипповна или в какой позе она отдалась Рогозину. То же самое касается Наташи Ростовой. В то же время Толстой и Тургенев слегка коснулись темы еды. В «Анне Карениной» есть описание Стивы Облонского и Левина, которые едят устрицы. Эта тема затрагивалась французами — Рабле, де Садом и впоследствии Бальзаком. Для них низменная физическая сфера связана с высокой интеллектуальной и эмоциональной сферами. И, тем не менее, для русских это литература высоких идей. Какая еда? Какой секс?


— А в Советском Союзе секс был еще более запретной темой.

— Табу, абсолютное табу. Мне захотелось заняться этой темой, которая еще не была описана, наряду с другими темами, такими, как насилие. Короче говоря, как сказал один из героев Чехова: «Без пищи человек не может существовать».

Последний роман Сорокина «Манарага», который был опубликован в России в прошлом году и появится в переводе на иврите в 2019 году, является частью антиутопического мира, который автар начал строить в «Дне опричника». Главный герой — шеф-повар, который занимается выгодным, но опасным занятием: готовит еду для гурманов на огне, используя для растопки редкие издания классических книг. Это незаконно и требует совершения краж из музеев, где хранятся бумажные книги.

Беспокоит ли Сорокина переход человечества от бумажных книг к дигитальным? На самом деле, нет. Бумажные книги, как предсказывает Сорокин, станут дорогостоящим ретро-товаром — «ручной работой».

— Я думаю, что речь идет не о бумажных книгах, а о сокращении литературного пространства. Литература больше не играет той роли, как 50 лет назад. Как писателю, мне жаль, что наша эпоха — эпоха наглых журналистов и пошлых обозревателей. Я сожалею не о сожженной бумаге, а о сокращающемся литературном пространстве.

В то же время сам Сорокин не боится потерять читателей, а также не беспокоится о будущем русской классики: «Я был в Мексике, в Гвадалахаре. Там есть небольшой аэродром, где я ждал транзитного рейса, и среди газет, журналов и детективных романов вдруг увидел «Анну Каренину» и «Братьев Карамазовых». Это, как русская водка. Бренд уже существует и, возможно, это — единственное, что останется от России».

Автор и литературный критик Лев Данилкин писал, что в своих поздних книгах Сорокин мутировал от писателя-бунтаря в того, «с кем можно договориться». По словам Данилкина, «вопрос об этих книгах является не эстетическим, а политическим». Он продолжал нападать на Сорокина за то, что тот слишком строго соблюдал традиционный литературный канон и не желал вводить в него «зараженную» постсоветскую литературу.

Некоторые из книг Сорокина содержат явные политические утверждения, но, в отличие от других ведущих современных российских авторов, таких, как Борис Акунин или Захар Прилепин, и, несмотря на яростное противодействие его работе со стороны сторонников правительства, он никогда не принимал активного участия в политическом диалоге в стране. А также ни разу не был замечен на демонстрации протеста. В телеинтервью шесть лет назад он демонстративно воздержался от того, чтобы отождествить себя с либеральными силами в России. На вопрос «почему?» Сорокин ответил:


— Наверное, я не верю в российскую демократию.

— Вы разделяете подход «Зачем голосовать — в любом случае мы получим один и тот же результат»?

— Если бы можно было пойти на демонстрацию и изменить мозг постсоветского человека, я, конечно, пошел бы. Но мозги так быстро не меняются.

Беседовала Лиза Розовская

deny

о людоедстве, сексе и книгах

http://detaly.co.il/o-chem-pishet-vladimir-sorokin/

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)

Владимир Сорокин


ДАЛЕЕ + ДАЛЕЕ + ДАЛЕЕ

Открытие выставки Владимира Сорокина и Ярослава Шварцштейна «Опричная книга» // Будва, 22 сентября 2018 года

jewsejka

Дмитрий Быков (фрагмент радио-эфира) // "Эхо Москвы", 21 сентября 2018 года




Дмитрий Быков в программе ОДИН

«Что за странное художественное явление роман Сорокина «Сердца четырех»? Что движет героями? Что пародирует автор?»

Пародирует он советский и постсоветский триллер на производственном материале. Т.е. это… Понимаете, был производственный роман, где все цемент производили, потом был постсоветский криминальный роман, где в цемент уже закатывали. Но по природе своей это были явления абсолютно однотипные. Что касается, значит, «что движет героями». А в жизни что движет героями? Это такая мощная пародия на абсурд бытия.

И как раз меня в «Сердцах четырех», может быть, раздражает некоторая избыточная брутальность, которая мешает оценить ход. А ход очень изящный: показать хаотические действия людей, лишенные всякого смысла. А если наши действия, не зная многих современных реалий, просто так же описать, остраненно, по-толстовски, по-шкловски, описать каждое утро, это будет набор таких же бессмысленных и жестоких действий. Так что то, что они в конце у Сорокина не имеют никакого смысла, кроме трех там, четырех цифр на ребрах кубиков,— это как раз замечательная метафора. Меня просто несколько бесит в этом тексте переход автора за все границы художественного такта. Но зато много запоминается, и, по-моему, это довольно, доволно смешно.

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Москвич», 21 сентября 2018 года

Владимир Сорокин


Владимир Сорокин: «Как читать мой рассказ? Встать с восходом солнца, наполнить ведро водой, раздеться догола…»

В книжных магазинах появилась книга Владимира Сорокина «Белый квадрат». Эта жесткая, нетипичная для позднего Сорокина книга возвращает нас к ранним экспериментам писателя. Игорю Шулинскому захотелось задать шесть неудобных вопросов Владимиру Георгиевичу.

— Володя, поздравляю с выходом книги! При чтении ваших рассказов меня порой охватывал такой же леденящий ужас, как и при чтении «Благоволительниц», книги, к которой, как я знаю, мы оба относимся с почтением. Отчего после относительно «удобоваримых», европейских, вполне приличных по форме текстов вы вновь заставляете читателей окунуться в эту жуть, леденящую кровь?

— Игорь, я стараюсь, чтобы все мои книги были разными не по чисто формальной установке. Мне неинтересно писать один и тот же текст, как делают большинство писателей, имеющих однажды найденный «неповторимый стиль». Этот стиль волей-неволей тащит за собой и все старое, давно найденное и осмысленное. По сути, они пишут всю жизнь одну книгу. И пусть продолжают! Мне же хочется каждый раз удивить себя. Вопрос «куда я вернулся» в новом тексте не совсем релевантный. Я вылез из старой кожи, вернулся к столу, чтобы добавить нечто новое к давно начатому разговору на бумаге.

— Отечественная критика, а также многие читатели восприняли «Белый квадрат» как книгу политическую, с ярким либеральным звучанием. Я не говорю «антиправительственным», но тема неприятия современной российской жизни в ней явно просматривается. Ее нельзя скрыть. Но вы-то писатель отстраненный, скорее «нависающий» над событиями, а не «утопающий» в них, какими бы неприятными они вам ни казались. Надо признать, что рассказ «В поле» как раз работает на голос тех читателей и критиков, кто не уделяет внимания вашей, Володя, метафизике, а рассматривает этот текст в таком прямом политическом, деструктивном ключе.

Ну а ваши интервью, они, похоже, оправдывают тех, кто так считает. Вот, например, «Большевизм — это было, собственно, не преступление против человечности, а против Человека вообще, как феномена. Они хотели отменить человека вообще, как хомо сапиенс… Дело в том, что в конце 1990-х все-таки не разглядели это прошлое до конца. Потому что не было государственного механизма отслоения от совка. А если этого не было, значит, не появилось дистанции и не смогли посмотреть на это объективно, как на собственную больную ногу… Не было такого понимания, что нога ведь поражена гангреной! И если ее не ампутировать сейчас, то она отравит тебя и ты превратишься в зомби».

Неужели это сказал Сорокин? Что, большевизм и наша современная действительность повредили вашу девственную отстраненность, ваш эффект присутствия вовне, и вы дали слабину, сдали позицию?


— Интерпретация моих книг не моя проблема. Безусловно, мне интересно то, что вызывает текст в голове умного человека, но все равно я не очень беру на веру некоторые рассуждения. У нас у всех разная психосоматика. В «Белом квадрате» есть разнообразные миры, прошу прощения за банальность. Рассказ «В Поле» (не «В поле»!) я считаю вполне дружащим с метафизикой: тело девушки в конце поглощает все идеологические и социальные атрибуты времени, мундиры палачей, синяки жертв — все растворяется в этом теплом, дрожащем от эроса теле. Мой рассказ «Проездом» тоже в свое время считали антисоветской сатирой. Я был не против, безусловно. Но его антисоветскость — побочный эффект, не более того. Да, «В Поле» я использовал узнаваемые атрибуты путинского времени, так же как в «Проездом» — брежневского. Но времена проходят, правители сменяются, а метафизика остается. Так что я не сдал позицию.

Отрывок из рассказа «В Поле»:

«В собранной из ДСП и картона, выкрашенной под бетон камере Мейерхольд в одних черных сатиновых трусах лежал на кушетке. Руки его были пристегнуты браслетами к ее ножкам. Рядом стоял Родос в кителе, сапогах, с поролоновой палкой в руке. В углу лепился небольшой письменный стол с картонной папкой “Дело No 1939”.
— Признавайся, гадина! — заревел Родос и стал размашисто и показательно наносить удары поролоновой палкой по спине с кровоподтеками.
— Я старый, больной челове-е-е-ек!! — завопил Мейерхольд с такой силой, что кудряшки на его голове затряслись.
Толпа возбужденно зашумела, сотни смартфонов, планшетов и фотокамер поднялись над ней.
— Признавайся! Я из тебя бифштекс сделаю!
— Я ни в чем не виноват!! — вопил Мейерхольд. Родос стал бить его по ногам:
— Оставлю только голову! И руку! А остальное… вот! вот! вот!.. сделаю бифштексом!! И тебе, гадина троцкистская, скормлю!!
— Я ни в чем, ни в чем не винова-а-а-ат!! — вопил Мейерхольд.
— Ты винова-а-а-ат! — ревел Родос. — Ты — скрытый враг народа!!
Толпа одобрительно закричала и зааплодировала. Одиночки выкрикнули: “Позор!”, но их быстро выхватили из толпы полиция и казаки.
Родос размахивался, слегка замедленно бил и рычал. Мейерхольд вопил, трясясь и суча голыми ногами. Человек с мегафоном повторял свой текст для вновь подходящих. Так продолжалось 2 часа 42 минуты».


Read more...Collapse )

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)



Рустем Адагамов ("Facebook", 22.09.2018): Владимир Сорокин на фестивале #Словоново


Владимир Сорокин

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)

Владимир Сорокин


Егор Литвин ("ВКонаткте", 23.09.2018): Пообщаться с Владимиром Сорокиным тоже самое, что быть знакомым с Пушкиным или Достоевским в своё время. Любой контакт на вес золота


Владимир Сорокин


dimagubin ("Instagram", 23.09.2018): Вчера в Черногории


Владимир Сорокин


Eugene Demenok ("Facebook", 23.09.2018): Алексей Плуцер-Сарно, Ярослав Шварцштейн, Марат Гельман и Владимир Сорокин. Открытие выставок «Опричная книга» и «Памяти Леонида Николаева. Архивная история Группы «Война».

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)

Владимир Сорокин


ты сегодня такой пепперштейн: Владимир Сорокин и Андрей Монастырский, 1999; из архива Андрея Монастырского

jewsejka

Юрий Сапрыкин // "Esquire", 21 сентября 2018 года

Владимир Сорокин


Журналист Юрий Сапрыкин — о поэзии и любимых книгах на «Полке»

Руководитель образовательного проекта «Полка» Юрий Сапрыкин вспоминает об учебе на философском факультете МГУ, выбирает между Сорокиным и Пелевиным, совершает литературный каминг-аут и делится списком самых важных для себя текстов.

<...>

Сорокин или Пелевин

Галина Юзефович в связи с «Белым квадратом» писала, что если раньше в книгах Сорокина были какие-то идеи и смыслы, то в этом сборнике они стали непроницаемы и Сорокин занялся чистой работой с языком. Но какие у Сорокина идеи? Они если и возникали, то как продукт испарения этой невероятной языковой игры. А Пелевин — и тут я с Галиной согласен — все больше уходит в сторону философского трактата, в котором уже можно обойтись без конкретных деталей, как бы они ни развлекали автора и читателя. И тут бы я сказал, что как автор мне, наверное, ближе Сорокин, а как текст — «Чапаев и Пустота»: его, как первую любовь, России сердце не забудет.

<...>

Sep. 21st, 2018

jewsejka

Александр Генис // «Радио Свобода», 20 сентября 2018 года

Владимир Сорокин


«Белый квадрат»: театр жестокости Владимира Сорокина

Новые рассказы, собранные в книгу «Белый квадрат», возвращают читателей к прежней поэтике Сорокина. После космополитической утопии «Теллурия» и международной фантазии «Манарага» автор вернулся к сугубо отечественному и бескомпромиссно актуальному материалу. Чтобы подчеркнуть последнее обстоятельство, он щедро делится посвящениями. Так опус «Белый квадрат», давший название всему сборнику, посвящен Кириллу Серебренникову. О том, как пристально Сорокин следит за российскими событиями, свидетельствует галерея отчетливо узнаваемых и очень смешных персонажей. Но сатирой это никак не назовешь. Сорокин, как всегда, исследует русскую метафизику с ее шизофренической семиотикой и стилистической агрессией.

В его рассказах читателя ждет знакомый конфликт гладкого, ничьего, нейтрального стиля с шокирующими обрывами в грубый натурализм. Рассказ «День чекиста» начинается с обличительного диалога, в котором двое чекистов, выпивая и закусывая, пародируют взаимный допрос. Но после этой странной экспозиции текст переходит в другую — исповедальную — стадию. Герой становится свидетелем сексуальной инициации, грубого насилия и бесстыдного шантажа. Так власть преподает урок безвластия своим жертвам, воспитывая преемника.

Секс и насилие у Сорокина — знак подлинности, разрывающей риторическую завесу коммуникации. В духе Антонена Арто он устраивает «театр жестокости». Каждая жуткая сцена, которыми так известен Сорокин, проникает под кожу, сквозь защитный покров привычки и вымысла. Наглядно этот прием демонстрирует рассказ «В поле». В нем описывается зрелище на Интернете, где инсценируют истязание актера, загримированного под Мейерхольда:

— Признавайся, гадина! — заревел Родос и стал размашисто и показательно наносить удары поролоновой палкой по спине с кровоподтеками.

— Я старый, больной челове-е-е-ек!! — завопил Мейерхольд с такой силой, что кудряшки на его голове затряслись.

Толпа возбужденно зашумела, сотни смартфонов, планшетов и фотокамер поднялись над ней.


Но самое интересное у Сорокина происходит внутри текста в тот не сразу заметный момент, когда в осмысленную, но дежурную, словно списанную из других книг речь вторгаются лексические уродцы.

Нет, ребята, я не смаю, не сваю… — пьяновато простонала Поля. — Я борела, брушала… меня давно так ничего не восляло! Это круче товартра, урартра. Вы такие… ну… вощные!

— Вощные! А? — Мейерхольд шлепнул Родоса по пухлому плечу.

— Вощные! Хрощные! — быстро моргал захмелевший розовый Род.


Съезжая с уже накатанной колеи, рассказ буксует, семантика расползается и течет, возвращаясь в бессвязную лингвистическую протоплазму. Такая виртуозная нарратическая стратегия, знакомая по прошлым образцам, приводит к тому, что сюжет и язык вступают в губительное для первого и роковое для второго противоречие. Под грузом ужаса текст вырождается в глоссолалию, рассказ — в абсурд.

Совершенно иначе построена центральная вещь сборника — “Фиолетовые лебеди”. Этот блестящий рассказ продолжает ту более реалистическую, чем концептуалистскую линию в творчестве Сорокина, которая началась в его прославленном «Дне опричника» и сделала его, как он сам и признал, политическим писателем.

Исходная посылка проста, остроумна, своевременна: весь уран российских ракет превратился в рафинад. Боевые головки, каламбурит автор, стали сахарными. Повествование открывает пространная сцена, представляющая длинную череду комических фигур, среди которых легко узнать седоусого Никиту Михалкова и юродствующего Александра Проханова. Все они пришли к святому старцу Панкратию, который с такой регулярностью (18 раз) превращал воду в лампадное масло, что «монастырь стал им приторговывать». От старца ждут чуда — только он может вернуть стране ее ядерный щит, без которого она теряет единственную духовную скрепу и смысл своего существования. Об этом — пронзительный монолог просителя:

— Вы знаете, где мы все живем, в какой стране, в каком государстве. Здесь все — как бы. Как бы покой, как бы воля, как бы закон, как бы порядок, как бы царь, как бы бояре, как бы холопья, как бы дворяне, как бы церковь, как бы детский сад, как бы школа, как бы парламент, как бы суд, как бы больница, как бы мясо, как бы самолет, как бы водка, как бы бизнес, как бы машина, как бы завод, как бы дороги, как бы кладбища, как бы пенсия, как бы сыр, как бы мир, как бы война, как бы мать родна.

Затворник перестал хлебать чай.

Саша продолжал, с горечью и дрожью в голосе:

— Настоящее у нас — только вот эта боеголовка.


В ответ на мольбу старец усыпляет страну и власть, чтобы, как он говорит, «сны повышли». Другими словами, всеведущий и всемогущий Панкратий устраивает России передышку, погружая ее в мирный покой и сладкий — с тем самым рафинадом — сон.

На этом месте автор будит рассказчика, которому привиделся этот геополитический кошмар. Но в финале рассказа — уже наяву — мы видим тех же диковинных птиц, что были знамением беды во сне: фиолетовых лебедей.

Все двадцать два лебедя, спящих на воде, стали просыпаться, встряхиваться... Под фиолетовыми, играющими на солнце крыльями раскинулось море с одинокой белой двухмачтовой яхтой и зеленовато-синей Итакой вдалеке... Сделав еще один небольшой круг, клин развернулся и взял курс на север.

Илиада кончилась, и 22 (каббалистическое число) фиолетовых (сакральный цвет) лебедя, покинув Итаку, отправились в Россию с благой вестью: «Троянская война окончена. Кто победил — не помню».

Новый сборник Сорокина подтверждает его высокий статус писателя-антенны, автора-диагноста, прозаика-терапевта. Он остро чувствует подспудные сдвиги в социальной психологии и выводит симптомы невроза на поверхность.

— Назвать болезнь, — считают аналитики, — значит приступить к ее излечению.

Sep. 20th, 2018

jewsejka

Игорь Кириенков // «Афиша. Daily», 19 сентября 2018 года

Владимир Сорокин


Сорокин-три: зачем читать новые книги автора «Нормы» и сборник статей про него

Сначала «НЛО» выпустило том с научными работами, посвященными Владимиру Сорокину. Потом в Corpus вышли его новые рассказы. Теперь — в том же издательстве — либретто разных лет. Игорь Кириенков рассуждает о сорокинском буме середины 2018-го и пути, который проделал писатель за свою карьеру.

Современник: «Белый квадрат»

Сорокину не пишется.

Это не оценочное суждение, а — пусть и неполная — цитата: через год после «Манараги» писатель взялся за «малые формы, похожие на пьесы», чтобы «перевести дух» и «оглядеться по сторонам». В этом смысле «Белый квадрат» — скорее осторожная рекогносцировка, а не властное расширение фронтира. В то же время от Сорокина теперь, в статусе пророка и медиума, всякий раз ждут «взятие языка» — указание на главный дискурс сезона с инструкцией: как превратить ядерные боеголовки в сахарные.

Это, пожалуй, не получилось: яркость отдельных образов (полюбившийся всем «красный рев» — эхо советского коммунизма) не дает чаемой тематической и стилистической широты. «Белый квадрат» — это не «2018 в культуре и повседневной речи», а набор сюжетов, родившихся в одной (неплохо нам за сорок лет знакомой) голове за отчетный период. Секс, власть, скатология, будущее — ни с кем вроде не перепутаешь, но совершенно непонятно, почему на этикетке указан именно этот год. Как целое, как — процитируем аннотацию — «психоделическая мозаика» «Квадрат» все-таки не сложился, но при всем маргинальном положении книги внутри сорокинского канона здесь есть что перечитать, закладывая уголки.

В своих старых рассказах — устроенных по одной и той же, как правило, схеме — Сорокин отводил себе роль внесценического персонажа, переключавшего реле: а теперь — месиво. Интрига заключалась в том, когда именно герои услышат заветный щелчок, который расчеловечивает бытовую речь и лишает ее всякой (этической, синтаксической, графической) нормативности. По сути, автор предлагал читателю оригинальную конвенцию: тотальная свобода художественного воображения в обмен на гарантированный шок.

В какой-то момент выяснилось, что «дискурсивным апокалипсисом» в концовке уже никого не испугать, — и Сорокин решил денонсировать устаревший договор. «Квадрат» подтверждает всю серьезность этого решения: у лучших рассказов сборника («Ноготь», «День чекиста» и, допустим, «Платок») смазанные, не в фокусе, финалы. Сорокин не закрепляет достигнутый эффект броской, как прежде, репликой или сценой; всякий раз он почему-то уводит камеру в сторону, забалтывает, нагружает текст как будто прямолинейной и при этом непроницаемой символикой. Это странное чувство, когда Сорокин тебя удивил: как и много лет назад, он «замахнулся и не стал рубить». Может быть, мы присутствуем при очередной его трансформации: сколько, в конце концов, можно мучмарить новое средневековье.

Драматург: «Триумф Времени и Бесчувствия»

Сейчас репутация Сорокина-прозаика кажется бесспорной — но кто может с уверенностью предсказать, какие тексты станут главными хитами его библиографии лет через пятьдесят: все-таки «Норма» с «Романом» или, положим, драмы «Hochzeitsreise» и «Щи». Он ушел в драматургию еще в середине восьмидесятых и, пока его уже законченные книги выходили в России, писал только сценарии и пьесы, осваивая (и разрушая) новые для себя жанры. Сочинение оперы было только вопросом времени и смелости заказчика.

«Дети Розенталя», открывающий сборник либретто, в свое время вызвали громкий скандал, сопровождавшийся — помимо судебного разбирательства — решительной переменой писательского статуса. Отсюда эта работа (наряду с «Ледяной трилогией») кажется сочинением, вокруг которого удобно выстраивать новую, доступную массам, репутацию: не хулиган, «калоед» и «порнограф», но автор, питающийся классической традицией и утверждающий ее через экстремальную игру с авторитетами. В данном случае — с великими композиторами прошлого; еще точнее — их клонами. Навязать свои (у писателя дочки-близняшки) обсессии Большому театру и композитору Десятникову, не просев при этом в «литературе», — так действует автор, который знает, что имеет на национальную культуру все права.

Другие вошедшие в книгу оперы — с переменным, правда, успехом — разрабатывают уже известные сорокинскому читателю мотивы. «Сны Минотавра» — попытка геймифицировать и усложнить самый ригидный театральный жанр, затопить его чужой лексикой и параллельными сюжетами: сложно представить, как это выглядит на сцене. «Триумф Времени и Бесчувствия» — оратория Генделя, для которой Сорокин написал русские субтитры по итальянскому либретто Бенедетто Памфили, — невозможно читать без иронических кавычек: это очень похоже на аллегорическую пьесу Германа Буша в набоковском «Даре». Наконец, «Фиолетовый снег» (премьера пройдет в Берлине в январе 2019-го) — опера-катастрофа о циклоне, засыпавшем Европу по самые гемютные крыши. По ней кажется, будто Сорокин начал обустраивать свою мультивселенную, — если воспринимать как фрагменты одной, разнесенной во времени, картины «Снег», «Метель», «Теллурию» и «Манарагу». Развязка, впрочем, напоминает более ранние сорокинские книги-мистерии — теперь даже мясные машины могут, узрев чудо, заговорить сердцем; «готовы сиять вечно».

Но и это, вообще-то, не конец: Марк Захаров объявил, что поставит в «Ленкоме» «Белый квадрат» (рассказ одновременно сновидческий и натуралистичный), а Илья Хржановский, с которым писатель уже работал над «4», обещает до конца года показать «Дау» — кино сложной судьбы и неочевидного формата: занимаясь фильмом, Сорокин превратил мемуары Конкордии Дробанцевой-Ландау «Как мы жили» в панораму послевоенной советской жизни. Плюс — таинственные «визуальные проекты», которыми автор занимается в перерывах от литературы: многое, короче, указывает на то, что Сорокин-трип — это прямо надолго.

Классик: «Это просто буквы на бумаге…»

И вот на таком — очень живом и противоречивом, как можно было убедиться, фоне — в «НЛО» вышла книга-памятник, к которой теперь будут обращаться сорокиноведы, чтобы уточнить термин «карнализация» (исключительно удачное изобретение М.Н.Липовецкого) или перечитать разбор «Москвы» от Екатерины Деготь. Дело не в том, что «не заслужил», а в том, что все это — за исключением, может быть, соц-артовских шедевров — еще магма, еще факт «сверхновой» литературы, которую берут в будущее авансом, в счет прошлых свершений.

С другой стороны, внимание к последним сочинениям Сорокина должно обеспечить этому в целом довольно наукообразному сборнику интерес новых читателей, которые подтянулись после «Дня опричника», «Метели» и «Теллурии». Это им в первую очередь будет полезно узнать про другого — и, как кажется, более амбициозного — Сорокина, который покушался на логоцентричную цивилизацию, разоблачал коррумпированность всякого дискурса, наполнил-таки русскую литературу говном, кровью и спермой — и стал ее неотъемлемой частью. Образцовая в этом отношении статья — работа Бориса Гройса «Русский роман как серийный убийца, или Поэтика бюрократии», усложняющая расхожую («смерть героя — смерть жанра») трактовку «Романа».

Вообще про перелом в сорокинском творчестве хотелось бы побольше: читатели ощущают, что он произошел — на первой части трилогии, «Голубом сале» или даже раньше, — но едва ли могут его убедительно интерпретировать. Как имморальный автор «Тридцатой любви Марины» обнаружил в себе гражданский темперамент? Зачем писать сюжетно-психологическую прозу после «Сердец четырех»? Сорокин предал концептуализм или его перерос? Полное «влипаро» или нормальный путь нормального классика?

За конфликтами, которые игнорируют (или смягчают) статьи важных ученых и публицистов, удобно следить по вынесенным в конец книги интервью с автором. Их порядок обнажает неуклонную, похоже, драматургию внутренней борьбы любого крупного русского художника: начав с радикального отрицания и стремясь преодолеть недостаточную, фальшивую литературу, ты в итоге становишься агентом ее обновления. Наверное, это нестерпимая мысль для автора фразы «просифонить верзоху» и создателя «бинарных бомбочек», которые взрывали сознание читателю самиздата 1980-х, и вряд ли, держа ее в голове, можно произвести в отечественной словесности не то что революцию — банальный бухучет. Сорокин-1991 больше всего ценит «чистоту строя» и прочерчивает прямую от Толстого до забытого напрочь соцреалиста Павленко. Сорокин-2015 (да и нынешний) — это все-таки бонза в бронзе, выносящий вердикт «красному» человеку. Между ними — не осмысленное пока идейное и стилистическое пространство. Его предстоит обживать исследователям, если они не удовлетворятся «логичным», «стадиальным» подходом к автору, который всем вокруг твердил, что литература — это просто буквы на бумаге, а потом стал явно сочувствовать одним типографским символам и презирать — другие.

Sep. 16th, 2018

jewsejka

Дмитрий Быков (фрагмент радио-эфира) // "Эхо Москвы", 14 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Дмитрий Быков в программе ОДИН


Еще немножко поотвечаю, потому что письма очень интересные.

«Кого встретил Юра на станции Зеленый Бор в «Красной пирамиде» Сорокина. Не ангелоида же Дымкова?»

Оливер, он встретил архангела Бараулла. Я совершенно не знаю, что это за мистическая сущность, но, условно говоря, он встретил одного из всезнающих таких, еще древних божеств, одного из сотворцов мира, который ему рассказал, что… ну, он случайно его вызвал, повторяя какие-то бредовые слова, — и этот архангел ему на пустой станции показал пирамиду красного рёва. Это довольно остроумный рассказ. По-моему, лучший в книге.

Previous 25 | Next 25

июль 2011

February 2019

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
2425262728  

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com