Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_sorokin,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_sorokin

Categories:

Владимир Сорокин ПОЭТЫ (рассказ)

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Поэты

— Я чрезвычайно редко использую Whats-App.— Виктория повела острыми плечами, словно сбрасывая опостылевшую мантию.— Вы уже догадались, Борис, что я катастрофически старомодна. В этом веке я проживаю чужую жизнь, не свою. Мой век другой.

— Мой тоже.— Борис следовал за ней изгибистой тенью.

Он не заметил, как они оказались на Воробьевых горах: воздвиглись свежие массивы майских лип, зашелестел легкомысленный бред теплого ветра, асфальтовые реки понесли стайки яркой и громкой молодежи на скейтбордах. С берлинской лазури неба беззвучно сдирался шелк высоких московских облаков.

— В таком случае что есть наша биография? — сумрачно произнесла Виктория, обращаясь к панораме залитой неярким солнцем Москвы.— Череда вынужденных событий, обидных паллиативов, зигзагов в темном лабиринте экзистенциальной беспомощности? Или просто шизофрения?

— А если — и то и другое? — Борис снова догнал и снова попытался взять ее за руку.

И она снова легким движением высвободила свою тонкую, хрупкую, такую мучительно желанную руку:

— Я до сих пор не могу осознать одного: если век-волкодав растворял биографии в коллективном кипящем тигле, чтобы выплавить нового послушного гомункулуса, смотрящего на звезды и спрашивающего: «Что это?», то век Silicon Valley штампует биороботов, которые...

— ...смотрят на звезды и называют формулу термоядерной реакции, порождающей звездный свет. Виктория!

Она остановилась, как окликнутое животное, не оборачиваясь к нему.

— Почему вы отказываете мне в радости простого прикосновения?

— Борис, я же сказала, что безнадежно старомодна.

— Старомодность не означает бесчувственность. Вы прикрываете этим свой страх потерять со мной какую-то важную степень свободы? Поверьте, я не отниму у вас ничего. Скорее — добавлю. Чистое прикосновение! Это же... так прекрасно! Я столько раз прикасался к вашим стихам! Почему же вы запрещаете потрогать вас? Неужели одно противоречит другому? Nonsense! Здесь прошелся загадки таинственный ноготь. Поздно. Утром, чуть свет, перечту и пойму. А пока что...

— Любимую трогать так, как мне, не дано никому...— продолжила она со вздохом обреченности.— Ах, Борис, это великолепно, что вы романтик. Но вы агностик. Я догадываюсь, что для вас любовь — всего лишь сумма прикосновений. Пусть и романтических.

— Неправда!

— Вы придумали меня.

— Вы уже есть.

— Вы лепите миф.

— Я очарован вами, Виктория.

— Поэтом, поэтом...

— Женщиной! Жен-щи-ной! Я иду рядом не с поэтом, а с женщиной. С вами! Я... так очарован. К счастью, это невыразимо...

— Вы очарованы собой, придумавшим очаровательную Викторию.

— Ваши речи — безумие! По-вашему, я банальный соблазнитель? Вика, побойтесь Бога!

— О, я боюсь Его, боюсь...— вздохнула она, двинувшись дальше, как сомнамбула.

Борис пошел рядом, любуясь ее острым профилем редкой птицы, навсегда изгнанной из крикливой стаи. Этот профиль разрезал панораму Москвы, смарагдовые глаза пронизывали весенний ландшафт, волосы цвета индиго обрушивались на ее очаровательные угловатые плечи отравленным водопадом. Она двигалась завораживающе плавно и легко, но в этом не было никакого расчета, никакой позы, у нее все выходило само собой. Это гипнотизировало.

— Давайте лучше читать стихи,— предложила она, неотрывно глядя вперед.

— Ваши? Мои?

— Нет, не мои и не ваши. Вернее, вот что...

Она нервно усмехнулась.

— Что? — спросил Борис.

— Договор.

— Какой же?

— Старомодный.

— Кровью? Согласен!

— Нет, пока не кровью. И даже не спермой.

— Чем же?

— Словами: вы читаете стихотворение. Если оно удивит, я позволю вам взять меня за руку.

— Любое?

— Нет. Серебро. Только серебро. Не золото, не бронзу и не тефлон.

— Прекрасно! В трюмо испаряется чашка какао...

— ...качается тюль, и — прямой дорожкою в сад, в бурелом и хаос к качелям бежит трюмо,— тут же продолжила она.

— Меня преследуют две-три случайных фразы...

— ...весь день твержу: печаль моя жирна.

Борис сорвал молодой, клейкий липовый лист, свернул, понюхал:

— Было душно от жгучего света...

— ...а взгляды его как лучи.

Борис скомкал и отбросил лист:

— От любви твоей загадочной, как от боли, в крик кричу.

— Стала желтой и припадочной, еле ноги волочу.

Виктория подхватывала строфу, как волан. Они миновали церковь и двинулись по асфальтовой протоке, сдавленной аллеей неухоженных лип. Борис хранил молчание шестьдесят шесть шагов, словно готовясь к старту на этой пустой дорожке.

— Ты войдешь и молча сядешь близ меня, в вечерний час...

— ...и рассеянно пригладишь на груди атлас...

Он снова замолчал. И рассмеялся:

— Виктория, я обожаю вас все сильнее!

— Не заговаривайте мне зубы, дамский угодник.

— Вы... удивительная. Вы потрясающая.

Она молчала, плавно и легко двигаясь по пустой аллее. Ее черные туфельки без каблуков бесшумно ступали по асфальту. Она словно шла себе навстречу.

Борис решительно вздохнул:

— Ищи меня в сквозном весеннем свете. Я весь — как взмах неощутимых крыл.

— Я звук, я вздох, я зайчик на паркете.

Зло хлопнув в ладоши, Борис тут же продолжил:

— О путях твоих пытать не буду, милая, ведь все сбылось.

— Я был бос, а ты меня обула ливнями волос и слез.

Он выбросил вперед руку, словно пытаясь раздвинуть аллею:

— Рас-стояние: версты, мили. Нас рас-ставили, рас-садили.

— Чтобы тихо себя вели по двум разным концам земли.

Зло вскрикнув, Борис забежал вперед, развернулся и угрожающе замедленно пошел на Викторию:

— Да, я знаю, я вам не пара, я пришел из другой страны...

— ... и мне нравится не гитара, а дикарский напев зурны.

— Вика, это невозможно!— Он топнул ногой по неотзывчивому асфальту.— Вы Лилит? Черт возьми! Что вы делаете здесь, в нашем мире изгнанных из рая?!

— Сдаетесь, жалкий соблазнитель?

— Нет, нет, нет!!— взвопил он так, что с липы сорвалась ворона и с карканьем полетела в сторону сталинской громады университета.

— Зачем ты за пивною стойкой?! Пристала ли тебе она?! Здесь нужно быть девицей бойкой! Ты нездорова и бледна!!

— С какой-то розою огромной у нецелованных грудей,— а смертный венчик, самый скромный, украсил бы тебя милей.

Борис замахал на нее руками, словно на навязчивое привидение:

— Пурпурный лист на дне бассейна сквозит в воде, и день погас...

— Я полюбил благоговейно текучий мрак печальных глаз.

Он оцепенел мраморной статуей навечно проклятой аллеи, кусая свои губы:

— Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле.

— Сочинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле,— произнесла на ходу Виктория нараспев, запрокидывая лицо к линяющему небу.

Борис прыгнул с места, снова забежал вперед, остановился перед ней, изображая ладонями букву «Т»:

— Well, give me a break! A break!

— Да, пожалуйста...— Виктория со вздохом обошла его, словно севший на мель дредноут.— Вон там можно испить кофия.

Он доверил свой взор ее пальцу: в зелени различались белые оконные переплеты.

— Кофе... да, да, кофе...— забормотал он, как после ледяного душа.— Мы непременно должны сейчас выпить кофе.

Она молча направилась к переплетам. Он извивался вокруг:

— Не кончено, не кончено, желанная и жестокая. Клянусь, я одолею вас. Я не могу не одолеть... я... я жажду сокрушить вас, пробить железный панцирь ложных страхов... и испить чашу прикосновения. Я раскрою вас, мраморная устрица! И выпью вас до дна! Осушу одним глотком!

— Смотрите не захлебнитесь.— Она сорвала большой ореховый лист, положила на левый кулак и звучно прихлопнула правой ладонью. Свежевыкрашенным летучим голландцем кафе выплыло на них из сочной зелени.

Борис кинулся к стоящему у веранды столику, отодвинул пластиковый стул и, рухнув на колени, обнял его, как драгоценное изваяние:

— Ловлю ваше божественное тело, о временно недоступная!

Виктория опустилась на стул, закинула ногу на ногу, раскрыла обсыпанную бисером сумочку, извлекла из нее черную стрелу мундштука, вставила сигарету.

Коленопреклоненный Борис тут же возжег маленький факел. Прикурив и затянувшись, она выпустила струю дыма в приближающегося официанта:

— Кофе! Черный, как смерть.

— А мне ни-че-го...— пропел завороженный ее профилем Борис.

Внутри решетчатой веранды молодая компания перекидывалась угловатыми междометиями.

— Здравствуй, быдло младое, незнакомое...— сощурилась на них Виктория, качнула ногой и прикрыла ладонью свое острое колено.— Как вы полагаете, Борис, восстанет русская культура когда-нибудь из радиоактивного красного пепла?

— Даже сквозь бетон прорастают цветы.— Борис стоял на коленях, до боли в пальцах сжимая ребристый пластик стула, словно тюремную клетку.

— А если этот бетон радиоактивен?

— Тогда прорастет диковинный цветок.

— Багрово-фиолетовая орхидея?

— С запахом гниющей плоти.

— Слишком красиво, чтобы быть правдой...— Она стряхнула пепел и замолчала.

Борис остался стоять на коленях, притягивая человеческие взоры. Молодая компания ненадолго смолкла, уставившись на него сквозь решетку террасы. Борис глянул на них:

— Корнями двух клыков и челюстей громадных оттиснув жидкий мозг в глубь плоской головы...

— ... о махайродусы, владели сушей вы в третичные века гигантских травоядных.

Борис грозно расхохотался и с рычанием впился зубами в пластиковый подлокотник.

— Давайте только фауну и флору оставим в покое,— произнесла Виктория.

— D’accord!

Перед Викторией на столе возникла чашка кофе. Ее тонкие губы протянулись к черному озеру, коснулись и отпрянули, убедившись:

— Магма.

Это заставило Бориса встать и сесть за стол. Его взгляд покрыл Викторию омофором желания.

Она почувствовала. И привычно повела острыми плечами, сбрасывая невидимую ткань:

— И долго вы намерены отмалчиваться?

Лицо Бориса вмиг окаменело:

— Вооруженный зреньем узких ос, сосущих ось земную, ось земную...

— Я чую все, с чем свидеться пришлось, и вспоминаю наизусть и всуе.

Борис замолчал. Но ненадолго:

— Что сердце? Лань. А ты стрелок, царевна. Но мне не пасть от полудетских рук...

Она продолжила с выпускаемым дымом:

— И промахнувшись, горестно и гневно ты опускаешь неискусный лук.

Каменное лицо Бориса стало чугунным. Он разлепил отяжелевшие губы, но Виктория предупредила:

— Я буду пить кофе.

И он замер с полуоткрытым ртом.

Виктория подносила чашку к губам, словно пила саму себя. Этот напиток не радовал, но успокаивал ее. Опустошив чашку, она встала и пошла:

— Рассчитайтесь, несчастный.

Борис швырнул в официанта комом денег и громко поспешил за ней:

— В глазах пески зеленые и облака...

— По кружеву крапленому скользит рука.

Она вытянула из мундштука окурок, кинула в лужу, из которой пил голубь:

— Борис, вы предсказуемы. Хотя и сильный поэт.

— Не оскорбляйте меня, Виктория!

— Я просто называю вещи своими именами...

— Наше поприще не завершено.

— Я готова продолжить, пожалуйста.

Они спустились к Москва-реке.

— Корабли оякорили бухты...— Виктория сощурилась на прогулочный катер, причаливающий к пристани.— Прокатите меня, рыцарь бледный.

— Avec plaisir!

Они устроились на корме спереди. Катер отчалил. На палубе присутствовали редкие пассажиры.

Катер поплыл, рассекая сонную воду. Виктория рассекала взглядом влажное пространство.

Борис с нескрываемой ненавистью обсасывал глазами ее острый профиль:

— Я сжечь ее хотел, колдунью злую, но у нее нашлись проклятые слова.

— И вновь я увидал ее живую: вся в пламени и в искрах голова,— донеслось в ответ.

Борис ударил кулаком в леерную стойку так, что та загудела:

— Язычница! Как можно сочетать твою любовь с моею верой? Ты хочешь красным полымем пылать, а мне — золой томиться серой.

Острый профиль Виктории молча разрезал нечистую воду Москвы-реки. Борис торжествующе воздел кулаки к высокому небу, раскрыл их двумя победными звездами-пятернями. И набрал в легкие побольше речного воздуха для торжествующего крика.

Но тут губы Виктории беспощадно разошлись:

— Ищи себе языческой души, такой же пламенной и бурной,— и двух огней широкие ковши одной скуются яркой урной.

Борис замер с воздетыми руками, словно Орион, пронзенный стрелой Дианы. Вместо победного вопля изо рта его бесцветной змеей выполз стон разочарования в себе.

Чтобы прийти в себя, разочарованного собою, ему пришлось нанести по стойке еще несколько гулких ударов.

Виктория качала левой ногой, положив ее на правую.

Борис наступил на горло своему разочарованию:

— Пришла опять, желаньем поцелуя и грешной наготы в последний раз покойника волнуя, и сыплешь мне цветы.

Ее нога качнулась в такт размеру:

— А мне в гробу приятно и удобно, я счастлив,— я любим! Восходит надо мною так незлобно кадильный синий дым.

Теперь Борис замолчал надолго.

Молча проплыли мимо Кремля.

— Я проголодалась,— сообщила Виктория.

Он молча кивнул.

Они сошли на Фрунзенской набережной. Неподалеку покачивался плавучий ресторан.

— Сюда? — рассеянно предложил Борис.

— Сегодня мне почему-то все равно куда и с кем,— ответила она.

— Потому что сегодня вы злая и бесчувственная.

— Возможно...

Вскоре они сидели на веранде ресторана, и Виктория пригубливала тосканское вино.

Борис заказал себе водки. Выпив рюмку, он кинул в рот большую жирную маслину, зло пожевал и громко выплюнул косточку на пол:

— Листья падали, падали, падали, и никто им не мог помешать.

Виктория сделала глоток:

— От гниющих цветов, как от падали, тяжело становилось дышать.

Борис с ненавистью уставился на нее.

— Ну что вы яритесь, юноша.— Она спокойно выдержала его взор.— Я же не принуждала вас к договору.

— Скажите, Виктория, вы... человек?

— Сдается мне, что да.

— Может, вы репликант?

— Не играйте в голливудскую банальщину. Это не ваше.

— Но я теряюсь! Просто теряюсь!

— О, еще не все потеряно, друг мой.— Она подняла бокал.— Хочу выпить за вашу настойчивость.

Он молча налил себе водки и тут же размашисто выпил. Виктория отпила, покачала бокал, ловя вином уходящее золото солнца, и снова отпила.

Подошел рослый официант.

— Я хочу рыбу из Средиземного моря,— сообщила ему Виктория.

— А я... не знаю... что-нибудь...— забормотал Борис.— Мясо... мясо какой-нибудь коровы...

— Есть дорада и сибас, аргентинская говядина, свинина тамбовская, цыплята подмосковные,— забубнил официант.

— Дорада.

— Корова.

Официант исчез.

Борис снова выпил.

Виктория с полуулыбкой разглядывала его краснеющее от водки лицо:

— Вы сейчас напьетесь и начнете читать Есенина.

— Я из него почти ничего не помню. Сыпь, гармоника, частую, частую...

— Пей, выдра, пей...— Она утопила смешок в бокале.— Пью.

Уперевшись взглядом в ее бледное лицо, Борис почти запел:

— Зеленою кровью дубов и могильной травы когда-нибудь станет любовников томная кровь.

— И ветер, что им шелестел при разлуке: «Увы», «Увы» прошуршит над другими влюбленными вновь. Послушайте, Борис. Давайте не будем смешивать поэзию с едой. Смените слова на мясо. Временно.

Они замолчали.

Быстро прикончив двухсотграммовый графинчик водки, Борис угрюмо заказал трехсотграммовый. Чем больше он пил, тем мрачнее становился. Виктория потягивала вино, глядя в свои миры сквозь Бориса.

Еда не заставила долго ждать: жаренная на гриле дорада и огромный стейк возникли на столе. Виктория перекрестилась и стала хладнокровно препарировать дораду. Опьяневший Борис ел громко и неряшливо. Его графин быстро пустел. Вдруг он замер, уставясь на недоеденный стейк, как на саламандру. Вскинул руку и поманил мизинцем официанта.

Тот подошел.

— Любезный, что это? — Борис поддел ножом янтарную прослойку жира с края стейка.

— Это говяжий жир.

— Жир? — Борис поднял на официанта остекленевшие глаза.

— Жир. У рибая всегда имеется.

— Жир? Имеется?

— Да, жир.

— Говяжий?

— Да, говяжий жир.

Борис вырезал жир, положил на ладонь и отвернулся от официанта:

— Зови администратора.

Официант удалился. Борис сидел с жиром на ладони.

— Я слышала, что вы скандалите, когда выпиваете. Для стихов это хорошо?

— Совсем охамела столичная сволочь...— пробормотал Борис.

Лицо его налилось кровью. В остекленевших глазах вспыхнула ярость. Виктория отложила вилку и нож, дожевывая, быстро промокнула губы.

Подошли официант и невзрачная молодая женщина на лабутенах.

— В чем проблема? — с кислой приветливостью улыбнулась администратор.

— Вот в чем!— Борис показал жир.

Но едва она открыла рот, чтобы что-то произнести, он с силой швырнул жир ей в лицо:

— Хамьё-ё-ё-ё!!

Жир попал администратору в левый глаз.

Были крики и взвизги. Был топот охраны. Был опрокинутый стул. Была неравная борьба. Была разорванная рубашка Бориса, связанного и уложенного в кабинете администратора на диван. Был угрожающий рев Бориса в диван. Был наряд полиции. Был звонок Виктории старому поклоннику из Думы. Были отданные деньги. Был блюющий на набережной Борис. Был Борис, грозящий Кремлю кулаком. Был Борис, мочащийся в Москва-реку. Был Борис, читающий стихи Виктории и двум бомжам. Был Борис, воющий на луну. Был Борис, падающий на руки Виктории.

Он проснулся.

Солнце пробивало шторы.

Поднял голову, оглядываясь. Незнакомая комната. Книжные полки. Книги. Картина. Кабаков. Фото. Виктория. Виктория с отцом. Виктория с сыном. Юная Виктория с Бродским.

«Я у нее? О, my God...»

Он сел на узкой кровати. Рядом на спинке стула висел синий китайский халат, а на сиденье стояла бутылка воды. Он глянул на свое тело: голый.

— Так. Интересно...

Взял бутылку, открыл и жадно ополовинил. Рыгнул. Вспомнил вчерашнее. Рассмеялся:

— Когда б вы знали...

Покачал головой: не болит. То есть совсем не болит. Фантастика.

«А! Я же блевал. Блевал? Да. Точно блевал».

— ...из какого сора...

«Поэтому и похмелья нет...»

— Проблеваться полезно, Боря.

Встал, надел приятно-прохладный халат. Завязал узкий пояс. Прошелся босиком до двери. Открыл.

На небольшой белой, залитой солнцем кухне пила кофе Виктория.

— Доброе утро, рыцарь говяжьего жира.

Он молча вошел на кухню.

Виктория сидела за белым столом. На ней был халат серого шелка.

— Вашу разодранную варварами рубашку я выбросила. Остальное стирается. От моего последнего мужа осталось две рубашки. К сожалению, он еще жив, поэтому можете смело выбрать. Кофе будете? Или душ?

Он стоял. Смотрел на бледную кожу в проеме ее халата. На голые колени. Она тоже была босой. Узкие ступни. Короткие, почти детские пальцы ног. Крохотные ногти. Винный лак.

Она не покачивала, а именно болтала ступней под столом. Совсем как девочка.

«Под халатом голая».

У него резко потеплело в солнечном сплетении.

И шевельнулся Маяковский.

— Мы... не закончили,— произнес он севшим голосом.

— Да? Ну, тогда у вас последняя попытка.

Волна вольфрамовых иголок покатилась от его поясницы вверх, вверх. По спине, плечам, шее. К мочкам ушей. Знакомая колючая волна.

— Последняя строфа, рыцарь.

Он кивнул.

Развязал пояс.

Распахнул халат.

Восставший маяковский закачался над столом.

Смарагдовые глаза Виктории остановились на маяковском.

— Вот моя последняя строфа,— с трудом справляясь с дрожью в голосе, произнес Борис.— Я жду вашу.

Она молча встала. Пальцы дернули кончик узла пояска. Халат упал беззвучно.

Бледное нежное тело. Острые плечи. Небольшая грудь с девичьими сосками. Стройные бедра. Беспомощные бедра. Завораживающие бедра. Желанные бедра.

— А вот моя.— Она развела их.

Ее голый лобок. Розовая щель. Зашитая крест-накрест. Толстой золотой нитью: XXX.

Борис замер.

— Простите, Борис, я не сказала вам. Уже пятый день как я прозаик, а не поэт. Я пишу великий роман. И чтобы его написать, нужно соответствовать.

Борис молча смотрел.

— Вы знаете хоть один великий роман, написанный женщиной? Хотя бы уровня «Улисса»?

— Нет...— прохрипел Борис, не в силах оторвать взгляда от золотого XXX.

— И я не знаю. Джойс! А что говорить о Достоевском, Сервантесе, Рабле?

Борис стоял парализованно.

— Я собираюсь нарушить эту безнадежную традицию. Поэтому нужны радикальные решения. Я наступила на горло своей женственности.

— На… горло? За… чем?

— Проза и женственность несовместны.

Маяковский вздрогнул.

— И… когда это…

— …я перережу? Когда закончу великий роман. А великие романы, дорогой мой рыцарь полной луны и волчьего воя, не пишутся быстро.

Легко наклонившись, она подняла халат, облачилась в шелк, села, качнула ногой:

— Скажу откровенно, не самое уютное чувство. Но — нужно терпеть. Per aspera ad astra. Так скажите, кофе или душ?

Борис стоял молча.

Ожидаемые похмельные слезы наполнили его глаза.

Одна из которых.

Сорвалась.

И упала.

На.

Голову маяковского.
Tags: БЕЛЫЙ КВАДРАТ, тексты Сорокина
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments