Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_sorokin,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_sorokin

Categories:

интервью Дмитрия Быкова с Ильёй Хржановским // «Citizen K», №2(8), лето 2009 года

 
Илья Хржановский

МАГИЯ ЧИСЕЛ

Из новых кинорежиссеров Илья Хржановский — самый неприступный. Интервью почти не дает, один фильм снимает по четыре года. И что это будет за фильм, пока никто не знает.

Чтобы cразу определиться с его стратегией, как я ее понимаю: в России всегда есть миф о медленно снимающем (пишущем) гении, колдующем годами над каждым кадром. Потом он выдает свой шедевр — и все разочарованы. Потом проходит пара лет — и все потрясены, потому что дозрели и чувствуют себя виноватыми. В стереотип такого поведения, например, укладываются Хуциев, Герман-старший и Норштейн, но у них это органично — они просто иначе не могут, хотя не сказать, чтобы все трое сами не подыгрывали этому мифу и не использовали его. Иногда автор воспроизводит матрицу такого поведения, компенсируя тем самым недостаток личного масштаба или попросту таланта. Мало ли мы повидали затворников и тугодумов, которым просто нечего сказать? Вот почему модель поведения Хржановского-младшего — делать картину по четыре года, с максимальной дотошностью, с многомесячным кастингом — изначально так подозрительна: по одной картине еще не ясно, гений он или прикидывается.
«4» запомнились большинству не столько как художественный прорыв (о прорывности опять-таки можно спорить), сколько как очередной околокинематографический скандал: сначала выдали прокатное разрешение, потом отозвали, затем все-таки выдали… То обвинения в очернительстве, то упреки в русофобии, обязательные во всех случаях, когда в картине не рубят друг друга пополам опереточные богатыри, а раненые или беременные сотрудники спецслужб не смотрят в госпитале выступление президента. На самом деле «4» — кино чрезвычайно спорное, с ним не все понятно, понятно только, что автор нащупывает новый образ России, пытаясь понять вещи, традиционно ужасающие иностранцев или интеллигентов, как естественные, органичные и даже необходимые. Так мне кажется. Есть часть городская, где в ночном баре встречаются и что-то врут друг другу типично столичные персонажи, и часть сельская, где делают кукол, напиваются и пляшут в голом виде совершенно ужасные, но очень натуральные старухи. Сочетание сентиментальности, зверства, святости и патологии очень убедительное, хотя послевкусие остается так себе. Впрочем, современное кино, кажется, давно отказалось от практики катарсиса — вроде как и без этого неплохо. Сейчас Хржановский снимает фильм «Дау» — понятно, что о Ландау, но не по мемуарам Коры и вообще не по схеме недавней картины «Мой муж — гений». Почему Ландау? А помните анекдот про шестерых великих евреев? Моисей сказал, что Бог там (жест в небо), Соломон — что здесь (голова), Иисус — что здесь (сердце), Маркс — что здесь (желудок), Фрейд — что еще ниже… А потом пришел Эйнштейн и сказал, что все вообще относительно. Так вот, Ландау — это такая фигура, в которой все сошлось. Вертикаль и горизонталь, Бог и х…й. Плюс все главные события века: посадка, оттепель, медицинский прорыв, когда его, полуживого, буквально собранного по частям, лечили четыре года и, если бы не случайный тромб, он был уже готов вернуться к работе. В общем, человек на пересечении всего.




— Воспоминания жены там как-то будут задействованы?

— В очень небольшой степени. Я от большинства современников знаю, что в этих мемуарах много эротического безумия. И это не его безумие, а ее собственное.

— И когда это выйдет?

— В 2011 году.

— Боже мой, но почему так долго? Это что, огромная картина?

— Нет, она будет, кажется, даже короче, чем «4». Дело в том, что я не умею и не хочу работать быстро. Слава богу, у меня есть возможность делать картину так, как надо. Есть продюсер, готовый меня стоически терпеть. Есть участие Украины, Германии, Голландии, шведского Института кино. Я должен, снимая городскую толпу, добиться аутентичности: лица отбираются месяцами. В Харькове мы провели кастинг с участием пяти тысяч человек. А чтобы снимать «4», я в свое время проехал по всем зонам Мордовии, разговаривал с начальниками колоний (один из них, кстати, у нас снялся), искал нужные типажи и нашел. Это моя мания, паранойя, назовите как хотите, но для поиска второстепенных и даже десятистепенных персонажей мне нужно отсмотреть в тысячу раз больше кандидатур, чем делается обычно.

— Кстати, главный вопрос по «4» у меня был — почему именно «4»?

— Там много смыслов. Четверка — и в каббале очень важное число, есть четыре уровня Торы и четыре стороны света, четверка означает память… И потом, четверка — вообще символ чего-то большего, ощутимого, но невидимого, ведь сама цифра рисуется тремя линиями. Три дают четыре, как-то так.

— Почему вы сотрудничаете с Владимиром Сорокиным? Это ведь не самый киногеничный писатель, сорокинскую интонацию не снимешь…

— Вот в том-то и дело. В том-то и вызов, и интерес. Сорокин производит литературный наркотик, он сам об этом многажды говорил. До какого-то момента идет нормальное повествование. Потом вдруг невидимый переход, неслышный щелчок вроде прихода, и — ап! — вы в другом мире. Попер сюрреализм. Этого перехода иногда просто не видно. На таком приеме у него построено большинство текстов. Мне показалось интересно это делать в кино. И потом, те, кто делает кино по его сценариям, в конечном счете получают возможность высказаться о себе. Думаю, «4» получились потому, что Сорокин подарил мне шанс сделать очень «мой» фильм. Поэтому «Дау» мы тоже писали вместе.



…После «4» Хржановского упрекали главным образом в преувеличении ужасов русской деревни, хотя о русской деревне как таковой в его полуфантастической картине речи нет вообще. Есть условное пространство, в котором немногочисленные старухи пьют самогон и делают кукол. Это скорее карикатура на западный шаблон относительно России, а никак не авторское представление о ней. Алкоголизм, фольклор, снег, народный промысел. Важно, впрочем, другое — что в картине Хржановского, как и в сценарии Сорокина, есть смутное ощущение, что этот образ уже выдыхается, что держаться ему не на чем, что настоящая Россия — это нечто военно-уголовное, торгующее мороженым мясом, сидящее, сажающее, стреляющее, а единственное, что в ней живо по-настоящему,— собаки.



— Вы легко уговорили старух раздеться в сцене попойки?

— Какое «уговорил», это была их инициатива! Они стали пить, потом сказали: вы не против, если мы разденемся? Мы так делаем, когда выпьем.

— Сельская жизнь у вас, надо признаться, предстает довольно жуткой…

— По-моему, как раз нет. Она очень органична и, конечно, гораздо мягче городской. В городе у человека есть выбор, а в деревне — нет. Поэтому и не так страшно: все за тебя решено. Я как раз считаю, что эта жизнь очень естественная, что она в каком-то смысле добрее.

— Как Запад реагировал на картину?

— Очень по-разному. Никогда нельзя прогнозировать. Скажем, на Венецианском фестивале ее не заметили вообще, на Роттердамском дали первый приз, она была награждена еще на нескольких фестивалях, a DVD в Европе вообще продаются отлично, чуть ли не лучше всех прочих российских картин за последнее время. Думаю, чем менее политизировано ее восприятие, чем больше зритель готов рассматривать ее просто как историю — тем лучше. Там никакого политического смысла нет, это почти всегда пошлость. Это скорее разговор о всемирной проблеме — люди же во всем мире ощущают себя все более клонами. Весь мир вообще движется в одну сторону, разная только скорость.

— Меньше всего вы похожи на ученика Хуциева…

— Почему?

— Хуциев все-таки реалист.

— И я реалист. Я вообще не понимаю эти разделения…

— Но неужели Хуциеву понравились «4»?


— Он смотрел, и ему было интересно.

— Почему вы вообще выбрали его? Вы ведь специально уехали из Германии, чтобы у него учиться.

— Да. Но дело было не только в Хуциеве — мне показалось, что здесь сейчас интереснее, что здесь все более заряжено… И действительно, в 1993 году Россия была интереснее Европы.

— А сейчас?

— Думаю, что и сейчас… опять-таки потому, что у нас здесь нет выбора. Да и вообще — я здесь уже живу…

— Если вы так тщательно выбирали массовку, страшно представить, каков был кастинг на роль Ландау.

— Да, нам пришлось отсмотреть очень многих. И, как почти всегда, среди профессионалов такого человека не нашлось. Играет его грек Теодор Курентзис, главный дирижер Новосибирского оперного театра.

— А с отцом как у вас складываются отношения? Он смотрит ваше кино?

— Он смотрит… и, я думаю, это один из очень немногих людей, если не единственный вообще, чье мнение может на меня серьезно повлиять. Потому что он понимает все и вообще мы смотрим на мир довольно схожим образом. Но именно потому, что он это знает — свою способность на меня повлиять,— он ничего такого и не говорит. Ему хватает такта просто смотреть и никак на меня не влиять.

— А то, что он делает сейчас, вам нравится? Я имею в виду вот этот фильм о Бродском — «Полторы комнаты»…

— Нравится, конечно. Но это не совсем то слово. Я это очень понимаю.

— Я совсем не спросил про вашу личную жизнь…

— А надо?

— Считается, что надо.

— Я сейчас не женат, у меня растет сын в Петербурге.



…Не знаю, появилось ли у читателя ощущение подлинности того, что Хржановский делает. И не уверен даже, что оно появилось у меня. Вопрос о том, гений он или только умело имитирует гения, остается открытым как минимум до третьей его картины, а нам еще и до второй довольно долго. Но в одном я убежден совершенно: всю свою стратегию он придумал сам, и ни в его речи, ни в его кино нет штампа. Он не похож на все, что было тут раньше, и странно сочетает дотошность и пристальность Хуциева с инфернальными сорокинскими снами. Может быть, его метод оптимален для рассказа о России — по крайней мере той, какова она сегодня. А была ли вообще какая-то другая?


Tags: ДАУ, ЧЕТЫРЕ, чужое мнение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments