berlin

Юлия Пятецкая // «Новые известия», 2 августа 2021 года

Владимир Сорокин


Это книга о любви, которая сильнее смерти: еще раз о последнем романе Сорокина

Казалось бы, в этой теме нет ничего нового, но в романе «Доктор Гарин» новое все, потому что его написал Владимир Сорокин.

«Новые Известия» уже публиковали отзыв на новый роман единственного безусловного классика современной русской литературы Владимира Сорокина «Доктор Гарин» — о нем упомянула в своей очередной колонке коллега Сорокина по писательскому цеху Алина Витухновская. Однако для нее новый роман послужил лишь отправной точкой для культурологических рассуждений. А вот киевская журналистка Юлия Пятецкая написала именно о Сорокине и о его книге:


«Вообще, я Сорокина категорически, непримиримо, безоговорочно люблю с момента, когда впервые прочла его рассказец «Заседание завкома», это был переворот в сознании, отвал башки и прочий восторг. Я прочла, видимо, всего его, кроме «Теллурии», и он для меня — редчайший случай, когда никакая критика невозможна в принципе, вот не могу — и все, каждый, кто скажет хоть одно худое слово о нем, будет навеки проклят и забанен. Хотя далеко не все у него меня прям восхищает, есть откровенно проходные вещи — вроде «Сахарного Кремля», но он вне критики, ибо гений и титан современной русской литературы, близко никто не стоял. Все у него растет из сердца, из гущи жизни, и его интеллект, мудрость, дар слова и творческая свобода суть его непостижимого феномена, даже не спорьте.

Еще Сорокин никогда ничего не выдумывает (за что ценю отдельно), и это тоже отличает его от писателей, которым бы только присочинить. У него нет никаких концепций, идей, видений, веяний, дискурсов, парадигм, магистральных направлений, установленных конвенций, он не слышит чужие голоса, а лишь свой, его метафоричность и образность, стиль, интонация, вся его удивительная просодия не имеют ничего общего с придумываниями цветистой чуши, которую часто выдают за новаторство, авторский взгляд и позицию. Сорокин не по этим делам, он пишет художественную прозу, и его метафоричность — один из его даров божьих.

Так вот, «Доктор Гарин». Это книга о любви, которая сильнее смерти. Ничего нового, если говорить о теме (ну шо, вы не читали про любовь, которая сильнее смерти?), и все тут новое, потому что это Сорокин, потому что все зависит от умения рассказать. Это книга о конце времен, который никогда не наступит, потому что конец времен у нас от сотворенья, и мы движемся от конца к концу, не переставая удивляться, сходить с ума, менять шило на мыло, вырождаться и брать новые вершины, которые не хуже старых, все уже было, только в профиль, и все еще будет, только через жопу, и только любовь сильнее смерти и всей этой похабени. Там еще острый сюжет, много смешной и грустной сатиры, узнаваемых политических лиц и реалий, свинцовых мерзостей, вполне очевидных пророчеств, бобруйской тоски (моя фигура речи), но это все дело такое, дело не в этом. Дело даже не в том, что Гарина спасла бумажная книга, вернее, ее последний лист, который он не смог вырвать и сжечь, чтобы согреть руки в мертвом лесу. Спасаться имеет смысл зачем-то, ради чего-то и кого-то, и Гарина спасла книга, чтобы он вновь обрел свою Машу. И я впервые разрыдалась над Сорокиным, когда они обрели друг друга, это спойлер, так вам и надо.
«И ОНА, черная, гибкая, невероятно худая, возникшая перед ним, заслонила переулок с фонарем, и рухнула на единственное колено, и обхватила единственной рукой, и прижалась, моментально узнав в этом трясущемся, мокром и вонючем чудище своего Гарина.
Не было ни слов, ни имен.
Двое стояли на двух коленях, обнявшись тремя руками.
Редкие прохожие обходили их.
Снег падал.
Мимо прополз трамвай…»
»
berlin

MutualArt Services, Inc.

Sorokin Vladimir (02.08.2021):

art

Алексей, здравствуйте!

Увидел сегодня на Вашем героическом жж не мои работы. Это питерский художник Володя Сорокин, был такой. Однажды Башлачев, будучи в Москве и узнав, что у его питерского друга Володьки здесь оказывается квартира и семья, решил мне позвонить. Пообщались, но недолго.

Успехов!

Владимир



Vladimir Sorokin
Russian | 1955

Vladimir Sorokin is a Russian Postwar & Contemporary artist who was born in 1955. Their work was featured in an exhibition at the daadgalerie.


Владимир Сорокин

Vladimir Sorokin
Untitled, 1980s
metal, mixed media on wood
Painting
25 х 45 cm


Владимир Сорокин

Vladimir Sorokin
Untitled, 1980s
oil on hardboard
Painting
60,5 х 37,5 cm


Владимир Сорокин

Vladimir Sorokin
Untitled (Am-am), 1980s
oil on hardboard
Painting
37 х 60 cm


Владимир Сорокин

Vladimir Sorokin
Diaghilev, Nezhinsky, 1980s
oil, assemblage on wood
Painting
98 х 40 cm


Владимир Сорокин

Vladimir Sorokin
ARS VOVA, 1980s
mixed media on cardboard
Painting
50 х 40 cm
berlin

Дмитрий Быков (фрагмент радио-эфира) // «Эхо Москвы», 30 июля 2021 года




Дмитрий Быков в программе «Один»

«Перечитал по вашей рекомендации «Черную лошадь с белым глазом» Сорокина. Поэтическая вещь, но не понял, почему вы из всех рассказов Сорокине выделяете именно ее. Неужели за Красное Горло?»

Да нет, Женя, за иррациональность.

Вот как раз в повести «Vita Nostra. Работа над ошибками» дается (я надеюсь, это не спойлер) такое задание: опишите нечто через его противоположность. Опишите что-то через предметы, заведомо не являющиеся его частью или его сутью. Апофатически, так сказать. Это очень трудно.

Вот Сорокин сумел описать войну, ужас войны, ужас террора и ужас последующий, ужас следующих 4-х лет, не прибегая даже ни к каким иносказаниям. Просто описав один предвоенный день глазами девочки. Причем девочки маленькой, ничего не понимающей, которая просто заглянула в глаз лошади, и в глазу этой лошади увидела весь кошмар XX века.

Это великое искусство. Это надо уметь. Будто такой пластовский пейзаж, тоже такой довольный олеографический, разорвался. Разорвалась его ткань, и мы увидели клокочущее черное и красное. Какое-то пламя, какую-то магму — безумную, клокочущую, ее рев и зев. Вот это искусство, которого Сорокин иногда достигает, когда за его соцреалистическими, такими комар-меламидовскими декорациями вдруг начинает клокотать ирреальное.

<...>

«Сорокина часто обвиняют в том, что он пишет о маргинальных вещах, а сам ничего страшнее банкета не видел. Как вы считаете, есть ли у него травма, или это всё игра?»

В «Русском пионере» у меня сейчас как раз выходит очередное эссе об игре и травме. Оно связано с 200-летием Достоевского. Там всё про это сказано.

У Сорокина есть серьезная травма. У него их много, и главной травмой было его советское детство. Он много повидал в жизни тяжелого и страшного. Это касается и советского школьного воспитания, и диссидентства, и обысков, и арестов. Не забывайте, что первая сцена в «Норме» написана на личном опыте.

Сорокин был запрещенным писателем. Потом Сорокина травили уже «Идущие вместе», потом Сорокина травили пришедшие им на смену, разнообразные приползшие. Сорокина и действительность травмирует. Он человек чуткий и, как все чуткие люди, он эмпатичен и реагирует на мир достаточно болезненно.

Вообще, понимаете, разговоры о том, кто что страшного видел… Один человек побывал в концлагере и ничего страшного там не увидел. А другой, не знаю, побывал в гостях, и это было для него чудовищно травматическим опытом — он разочаровался в людях больше, чем от многих лет отсидки. Это же вопрос чуткости.

Я помню, я у Шойгу брал интервью о министерстве чрезвычайных ситуаций: «В чем критерий чрезвычайности?». Он сказал: «К сожалению, такого критерия нет. Потому что для одного человека чрезвычайной ситуацией является вся жизнь, а для другого и смерть не является».

Это очень трудно разобраться. К сожалению, попытка из жизненного опыта вывести моральное право человека (и вообще человечества) судить о том или ином травматическом проявлении неправильна. Потому что жизненный опыт, во-первых, всегда очень субъективный.

Есть огромное количество людей, которым везде хорошо и везде весело. И это не всегда плохие люди. Просто, может быть, у них такие защитные механизмы. А есть люди, которые, проходя через травмы, умеют как-то закукливаться. Как спора, обрастают тройной оболочкой и ничего вокруг себя не видят.

Как, помню, мне Адабашьян рассказывал: «У меня в армии был выход — законсервироваться. Я бы ничего не заметил и вернулся таким же, как ушел. Но я решил, что если мне дан такой опыт, я от него защищаться не буду. Ни шифроваться как-то, ни обрастать кожурой».

Вот мне кажется, что огромное большинство людей (не скажу в процентах, но огромное большинство) к восприятию нового опыта вообще как-то не очень способны. Им это не нужно. Поэтому перенесли они что-то, не перенесли — они всё равно в большинстве случаев не поняли, потому что не захотели понять.

Сорокин — это случай человека, который из ничтожных фактов, из крошечных, малозаметных явлений умеет сделать далеко идущий масштабный прогноз. И это его характеризует (для меня, во всяком случае) наилучшим образом. Это высокий писательский дар, настоящий писательский дар. Вот это я могу совершенно точно сказать.

При том, что далеко не все его вещи мне нравятся, а многие вызывают у меня просто резкое отторжение. Но при всём том я понимаю, что корни его творчества — иногда пародистского, иногда стилизаторского — всё равно трагические, настоящие. Он повидал. Как говорил Базаров об Одинцовой, «нашего хлеба покушала».

«С каких текстов лучше начинать читать Сорокина?»

Я вообще сторонник того, что всякого писателя надо читать хронологически. «Тридцатая любовь Марины», «Норма». Во всяком случае не с «Сердец четырех», потому что к «Сердцам четырех» надо быть внутренне подготовленным. «Первый субботник», хотя там тоже рассказы крайне неоднородные — есть абсолютно гениальные, а есть совершенно проходные. Но это нормально для сборника советского писателя. Конечно, «Роман» тоже хорош для начала, но не знаю. Скорее, мне кажется, «Норма», особенно знаменитая переписка с Мартином Алексеевичем.
berlin

Станислав Белковский (фрагмент радио-эфира) // «Эхо Москвы», 21 марта 2020 года




Станислав Белковский в программе «Время Белковского»

<...> Итак, рубиновые вопросы. У меня их сегодня 2, но один очень короткий:

«Белковский, скажите без ложной скромности, кто после смерти Лимонова становится писателем №1 в русскоязычном мире?»

На мой взгляд, Владимир Сорокин, и еще долго им останется. <...>

СОРОКИН ПРАВИТ СЕБЯ

Думаю, мое сообщение можно отнести к области литературоведения.
Правда, анализа я никакого делать не буду, а просто поделюсь информацией.

В сборнике «Первый субботник» (кстати, горячо мной любимым, т.к. большую часть жизни я провел в СССР) есть рассказ «Разговор по душам». Хороший рассказ. Веселый. И кода у рассказа отличная, строго в стиле раннего Сорокина.
Я прочел рассказ в двухтомнике, изданном в 90-х, кажется, годах. Позже я приобрел отдельную книжицу «Первый субботник». Я люблю перечитывать книги, а перечитывать Сорокина ― особое наслаждение. Признаюсь, правда, что перечитываю я не все. Например, роман «Роман» я перечитывать не стал. Да, собственно, и не прочел, потому что начал читать с конца. Ну, кто-то посоветовал.
И, вот. Я обнаружил, что Сорокин несколько изменил окончание рассказа «Разговор по душам». Мне как-то не верится, что кто-то может повлиять на Сорокина и заставить его изменить хоть букву в том, что он написал. Нет, изменил он сам. Пожалуй, чуть смягчил текст, сдалал изощреннее. Получилось нормально, но старый вариант был мне как-то ближе. Я уже свыкся с ним. Ждал его… Ну, что же? Воля автора, собственно, священна.

Ну, а вам, дорогие сообщники, я предлагаю для ознакомления оба варианта. И предлагаю вынести собственное суждение о том, какой вариант лучше, а также из каких соображений автор внес коррективы в давным-давно написанный и уже изданный рассказ. Ну, или, как и я, остаться без такого суждения.

СТАРЫЙ ВАРИАНТ:

Жена, улыбаясь, хлебала щи.
— Спустите лестницу, сволочи... здесь мокро...
— Вот и хорошо, — серьезно проговорил Коврижин, наполняя стакан.
— Идиот... я голову разбил... открой...
— Бегу, бегу. — Коврижин выпил, крякнул, взял огурец.
— Гады... мудаки чертовы...
Коврижина оглянулась на подпол:
— Мудаки! Сам ты мудак, прости господи. Втюрился, так сиди, не гундось, соплехуй рваный...
Она взяла опустевшую тарелку мужа и пошла накладывать каши.

НОВЫЙ ВАРИАНТ:

Жена, улыбаясь, хлебала щи.
― Спустите лестницу, сволочи… здесь мокро…
― Вот и хорошо, – серьезно проговорил Коврижин, наполняя стакан.
― Идиот… я голову разбил… открой…
― Бегу, бегу, – Коврижин выпил, крякнул, взял огурец.
― Гады… мудаки чертовы…
Коврижина оглянулась на подпол:
― Мудаки! Сам ты мудак, прости господи. Втюрился, так сиди, не гундось, пятух вахланогай…
Она взяла опустевшую тарелку мужа и пошла накладывать каши.
berlin

Владимир Сорокин «Первый субботник» (аудиокнига)

https://vk.com/wall-181430502_1530

В ранних рассказах Владимира Сорокина, написанных в 1979–1984 гг., легко разглядеть начало мощного стилистического эксперимента, по сути целого литературного направления, главным и ярчайшим представителем которого до сих пор остается тот, кто его задал. Название «Первый субботник» — подходящая метафора для того, как молодой автор обошелся с дряхлевшим вместе со страной клишированным официальным языком. Герои каждого из рассказов сборника обречены: если вначале они успешно мимикрируют под живых людей, к концу их ждет полное разложение — они превращаются в разрозненные визуальные и речевые атрибуты или просто в кучку гнилой плоти.

Автор: Николай Кобзев
Название: «Первый субботник» (18+)
Год выпуска: 2021
Выпущено: Аудиокнига своими руками
Озвучивает: Николай Кобзев
Аудио: MP3, 128 Кбит/с, стерео

содержание:

«Первый субботник» (10:32)
«Геологи» (8:57)
«Открытие сезона» (19:03)
«Поминальное слово» (24:02)
«Соревнование» (10:49)
«Сергей Андреевич» (22:14)
«Разговор по душам» (11:19)
«Прощание» (6:31)
«Санькина любовь» (24:43)
«Поездка за город» (30:54)
«Любовь» (5:40)
«Дорожное происшествие» (41:34)
«Морфофобия» (2:28)
«Обелиск» (21:14)
«Памятник» (18:31)
«Возвращение» (17:08)
«В субботу вечером» (8:25)
«Вызов к директору» (20:05)
«Тополиный пух» (9:21)
«Свободный урок» (21:02)
«Кисет» (26:14)
«Проездом» (16:03)
«Возможности» (4:54)
«Деловое предложение» (11:01)
«Заседание завкома» (42:26)
«Ночные гости» (7:47)
«Желудёвая Падь» (5:58)
«В Доме офицеров» (11:43)
«Соловьиная роща» (58:34)