?

Log in

No account? Create an account

Previous 25

Nov. 19th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Der Standard», 17. November 2018




Russischer Autor Vladimir Sorokin: «Bücher zum Heizen»

Der Schriftsteller über seinen neuen Roman "Manaraga", die Idee des Book ’n’ Grills und den Mythos der russischen Literatur.

— Im ersten Moment scheint es kannibalisch, über den Büchern berühmter Autoren Steak oder Stör zu grillen. Aber es hat wohl auch eine ästhetische Komponente, wenn man ein großes Kunstwerk auf diese dekadente Art und Weise, die Sie in Ihrem Buch beschreiben, zubereitet.

— Ich verstehe, dass meine Idee des Book ’n’ Grills sehr viele Assoziationen weckt, die provokativ sind, wenn man an die Bücherverbrennung bei den Nazis denkt oder daran, dass die Menschen in Leningrad während der Blockade im Zweiten Weltkrieg Bücher zum Heizen benutzt haben. Auch wurden in Russland meine Bücher vor ein paar Jahren verbrannt. Ich bin ein sehr intuitiver Schreiber, der mit einem Impuls beginnt. Wenn ich eine Idee habe, versuche ich, diese so auszuarbeiten, dass die Geschichte um sie herum möglichst überzeugend und glaubwürdig wird. Ich kann Ihnen gern verraten, welche ursprüngliche Idee mich zu diesem Buch gebracht hat.

— Gerne.

— Das war an einem Wintertag. Zusammen habe ich mit einem befreundeten Philologen in einem Berliner Restaurant gegessen. Dort gab es so einen italienischen Pizzaofen. Wir haben dabei über die Szene in meinem Roman "Der Tag des Opritschniks" gesprochen, als die Hexe aus Sibirien dicke Bände klassischer russischer Literatur verbrennt. Und ich dachte nur: wie schade, dass beim Verbrennen dieser Bücher so viel Wärme verlorengeht. Diese Idee hat sich dann so sehr in meinem Kopf festgekrallt, dass sie sich die nächsten Tage zu entwickeln begann. Ich habe mich dann hingesetzt und mit dem Schreiben begonnen. Das war für mich sehr unerwartet, da ich eigentlich eine Pause machen wollte — nach dem Roman "Telluria", der mir kreativ sehr viel abverlangt hat.

— Zentrales Thema von "Manaraga" ist also die Literatur und die Beziehung der Menschen zu ihr?

— Als Schriftsteller kann und will ich nicht alles erklären, was ich schreibe. Aber ja. Ich wollte einfach eine Geschichte über die Literatur erzählen, über die Beziehung der Menschen zur Literatur, die in der Zukunft nahezu gestorben sein wird, weil eben niemand mehr Bücher liest. Diese Geschichte sollte einerseits lustig sein, aber auch traurig. Eine Farce und eine Tragödie zugleich. In der Zukunft, die ich beschreibe, hat die Literatur nur noch eine Funktionalität als Ding — wie eine Steinaxt zum Beispiel. Der ästhetisch-kulturelle Wert der Literatur ist vernichtet. Und ich halte es für sehr wahrscheinlich, dass es so kommen wird, dass man Bücher eben nur noch als Brennholz benutzt. Andererseits habe ich die Hoffnung, dass es auch in Zukunft Leute geben wird, die Literatur schreiben und lesen können. Denn auch für solche aufwendigen Fernsehserien, wie sie gerade in Mode sind, braucht man solche Menschen.

— Der Protagonist Géza, ein Meisterkoch dieser Grillkunst, hat sich auf die russische Literatur spezialisiert. Die russischen Klassiker spielen ja immer wieder eine zentrale Rolle in Ihren Romanen. Ist das Book ’n’ Grill ein Versuch, den Mythos der russischen Literatur zu zerstören, um Raum für Neues zu schaffen?

— Jeder junge Mensch, der die ersten Schritte in der russischsprachigen Literatur macht, profitiert von dem Mythos der russischen Literatur. Der ist wie ein Bonus. Andererseits wiegt dieser Mythos sehr schwer auf unserer Kultur und darauf, wie man unsere Kultur wahrnimmt. Tolstoj ist eben eine Marke wie Kalaschnikow oder Wodka. Dostojewski und Tschechow stehen wie Titanen oder Dinosaurier hinter dem Rücken eines jeden, der sich in die russische Literatur wagt. Mir war immer daran gelegen, den Raum der russischen Literatur zu erweitern. Und das schafft man nur, wenn man den Großen auch ab und zu einen Kinnhaken mitgibt.

— Nach ihrem letzten Roman "Telluria" haben Sie eine Schreibpause eingelegt. "Manaraga" wirkt sehr leichtfüßig, es sprüht vor Witz und Ironie — die Pause scheint Ihnen gutgetan zu haben.

— Der Stil, den ich in dem Roman verwende, hat selbst verständlich seine Bedeutung. Erstens habe ich ein sehr europäisches Buch geschrieben. Dazu musste ich eine erzählerische Sprache finden, die dem entspricht und die diesen Geist des Humors und des Abenteuers transportiert. Zudem ist Géza, aus dessen Sicht die Ereignisse wiedergegeben werden, jemand, der seine Arbeit liebt, der gerne unterwegs ist, der Teil dieses Book-’n’-Grill-Elitenzirkels ist. Er reflektiert seine Arbeit nicht in moralischen Kategorien. Er hegt keine Zweifel. Die beginnen erst am Ende des Romans. Über die Literatur, die er verheizt, denkt er nur als Brennmaterial nach und als ertragreiche Einnahmequelle. Er selbst ist ja auch ein Flüchtling, der kein Zuhause hat. Damit ist das Book ’n’ Grill ein wichtiger Bestandteil seiner Identität. Ohne seinen Beruf wäre er nichts. Dieses Paradox hat mich interessiert. Dass man Genugtuung an einer Arbeit erlangen kann, die eigentlich amoralisch und grotesk ist.

— Wie lange haben Sie nach "Telluria" pausiert?

— Die Pause ist etwas kürzer geworden als gedacht, nämlich drei Jahre. Eben wegen des Pizzaofens in Berlin. Solche Pausen hat es bei mir immer gegeben. Vor dem Buch Der himmelblaue Speck habe ich sieben Jahre keinen Roman geschrieben, sondern Theaterstücke oder Erzählungen. Und ich male ja auch sehr viel. An Manaraga habe ich letztlich rund ein Jahr gearbeitet.

— Ihre Bücher sprühen vor Fantasie und Freiheit. Das hat sicher mit Ihrem Großwerden in der Sowjetunion zu tun, wo es Fantasie eben nur im Verständnis der Partei geben durfte.

— In der Sowjetunion war die Fantasie die einzige Möglichkeit, unsere kleinen Utopien vor der großen kommunistischen Utopie zu schützen. Für mich war das tatsächlich eine Rettung. Viele haben getrunken. Andere haben sich in die Kreativität gerettet. Ich weiß nicht, was ohne die Literatur aus mir geworden wäre. Heute rettet mich die Literatur vor der Routine und vor dem Alltag.

— Viele Ihrer Romane sind Antiutopien. Lässt es sich im postsowjetischen Raum leichter Dystopien schreiben als anderswo?

— In Russland gibt es aktuell keine Gegenwart. In der Sowjetunion haben alle mit der Hoffnung auf ein besseres Leben gelebt. Man hatte also eine Zukunft. Die gibt es jetzt nicht mehr. Putin und seine Mannschaft haben die Zeit eingefroren bzw. angehalten. Wir leben in einer Mischung aus Historischem aus dem Mittelalter und aus der Sowjetunion. Es gibt keine Dynamik nach vorn. Das lässt sich gut in der Literatur beobachten. In den vergangenen 20 Jahren ist kein Roman in Russland erschienen, der die Mechanismen der gegenwärtigen Realität beschreibt. In so einer Situation kann man nur fantasieren oder man erinnert sich an die Vergangenheit.

— Verfolgen Sie die zeitgenössische deutschsprachige Literatur?

— Ich frage meine Kollegen immer: Gibt es einen neuen Stern in der deutschsprachigen Literatur? Und die meisten fangen dann an zu lachen. Diesen Stern scheint es wohl nicht zu geben. Vielleicht liegt es an der Angst vor der Fantasie. Denn in den Zwanzigern und Dreißigern gab es wohl sehr viel davon. Dann kamen die Nazis. Und mir scheint, dass die Kultur in Deutschland nach dem Krieg eine sehr verängstigte ist. Es gab Ausnahmen wie Fassbinder, der sich wie ein Wahnsinniger von dieser Angst freigemacht hat. Aber in der Literatur scheint das nicht geglückt zu sein.

— Sie selbst gelten ja schon seit geraumer Zeit als Klassiker der russischen Literatur. Ist Ihnen nicht eher unwohl bei diesem Gedanken?

— Noch will ich kein Klassiker sein. Ich lebe ja noch.

— Wenn Sie auf einem Ihrer Bücher etwas grillen müssten, welches Buch würden Sie wählen und welches Gericht würden Sie auf ihm zubereiten?

— Ich habe das Buch Roman geschrieben, ein sehr dickes Buch. Darauf würde ich versuchen, eine klassische russische Kohlsuppe zu kochen, die Schtschi.

Ingo Petz

Nov. 16th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)




Cafe Bontempi, Moscow, Russia, 2013

jewsejka

Tobias Wenzel // «DeutschlandfunkKultur.de», 7. November 2018

Beitrag hören

Kulinarische Bücherverbrennung

In Vladimir Sorokins neuem Buch klaut eine Gang Weltliteratur aus Bibliotheken, um sie als Brennmaterial für dekadente Grill-Parties zu benutzen. Klingt nach makabrer Groteske, hat aber einen ernsten Hintergrund: In Russland verbrannten Putin-Fans Sorokins Werke.

Zur Mittagszeit im voll besetzten Café des Berliner Literaturhauses. Vladimir Sorokin hat nur Mineralwasser bestellt, während die meisten anderen Gäste auch etwas essen. Es gibt unter anderem „Nürnberger Rostbratwürstchen mit Kartoffel-Gurkensalat“.

Nach der Lektüre von Sorokins neuem Roman „Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs“ muss man sich einfach vorstellen, dass die Rostbratwürstchen auf einem Grill zubereitet worden sind, für den die Köche seltene Ausgaben bedeutender Romane als Brennmaterial verwendet haben.

„Book'n'Grill. Alles ist möglich in Zukunft“, sagt Sorokin und lacht.

„Jetzt mal ganz im Ernst: In einigen Jahrzehnten wird es das gedruckte Buch nur noch in Museen und Bibliotheken geben. Das Ausgangszenario in meinem Roman ‚Manaraga‘ ist also durchaus realistisch. Es ist denkbar, dass wir hier im Café des Literaturhauses im Jahr 2040 sitzen und ich mir ein Steak bestelle, das über einem verbrennenden Exemplar von ‚Im Westen nichts Neues“ von Erich Maria Remarque gebraten wird.“

Weltliteratur als Brennmaterial für dekadente Grill-Parties

Der Roman ist mindestens 50 Jahre in der Zukunft angesiedelt. In Europa hat es islamische Revolutionen und Kriege gegeben. In der Nachkriegszeit jettet Géza, wie wir aus seinen Tagebuchaufzeichnungen erfahren, als exklusiver Mietkoch um die Welt. Neue Bücher werden wegen der Digitalisierung schon lange nicht mehr gedruckt.

Géza und seine Kollegen lassen Erstausgaben der Weltliteratur aus Bibliotheken, Antiquariaten und Privathäusern stehlen, um sie als Brennmaterial für dekadente Grill-Events zu verwenden. Géza ist auf russische Literatur spezialisiert.

„Feurio! […] Wenn du ein Buch wirklich liebst, wird es dir alle Wärme spenden, die in ihm wohnt. […]“, schreibt Sorokin in seinem neuen Buch. „Und es wird mir nie und nimmer einfallen, ein gutes Steak über einem zweitrangigen Autor – sagen wir: Gorki – zu grillen.“

Géza und seinen Kollegen drohen Gefängnisstrafen. Auch die Glaubwürdigkeit der ganzen Kochzunft, die nur einzigartige Bücher verbrennt, steht auf dem Spiel: Ein Gegner klont in einer Höhle des Berges Manaraga im Ural mit einer Molekularmaschine die Erstausgabe von Nabokovs Roman „Ada“ am Fließband, um teuer aussehendes Brennmaterial billig zu produzieren.

Mit „Manaraga“ zündet Sorokin ein Feuerwerk schräger Einfälle

Hightech-Implantate in Hirn, Ohr und Haar warnen wiederum Géza vor Gefahren, liefern enzyklopädisches Wissen und sorgen für sein allgemeines Wohlempfinden. Ein Feuerwerk schräger Einfälle, das letztlich in Deutschland gezündet wurde:

„Die Idee ist mir in einem italienischen Restaurant in Charlottenburg gekommen. Ich habe mit einem befreundeten Slawisten aus Kalifornien zusammengesessen. Wir haben über die Szene in meinem Roman 'Der Tag des Opritschniks' gesprochen, in der Bücher verbrannt werden. Von unserem Tisch aus konnten wir die Küche und einen Steinofen sehen, in dem Feuer brannte. Da habe ich gedacht: Eigentlich schade, dass beim Verbrennen von Büchern so viel Wärme verloren geht.“

In Russland verbrannten Putin-Fans Sorokins Bücher

Wider Erwarten trägt die Idee die ganzen 250 Seiten. Auch, weil Sorokin viele kleine, wunderbar absurde Geschichten in der großen erzählt und einige der stinkreichen Kunden der Buch-Grill-Veranstaltungen als Möchtegern-Literaten und esoterische Spinner entlarvt, sodass man die Gegenwart in der Zukunft zu erkennen meint.

Als Kriminelle sind Géza und seine Kollegen in der sogenannten Großen Küche mafiös organisiert. Wer sich nicht an den Kodex hält, wird schnell liquidiert. Die Leiche eines Verräters wird einbetoniert.

Fragt sich, ob Vladimir Sorokin, der im Roman auch von mordenden christlich-orthodoxen Fundamentalisten spricht, nicht fürchtet, selbst ermordet oder vergiftet zu werden?

„Ich weiß schon, dass es in Russland für Schriftsteller nur zwei Möglichkeiten gibt: Man hat Angst oder schreibt – tertium non datur.“

Vor einigen Jahren verbrannte eine regierungstreue russische Jugendorganisation Sorokins Bücher öffentlich. Beim Schreiben seines neuen Romans habe er nicht daran gedacht, sagt er nun im Café des Berliner Literaturhauses, wo es nach Mittagessen riecht.

Bleibt eigentlich nur noch eine Frage an den Hobbykoch Sorokin: Wenn er selbst über Büchern kochen müsste, welche Werke würde er da wählen? Die Antwort: Er würde über seinen eigenen Büchern grillen.

jewsejka

Martin Halter // "Badische Zeitung", 6. November 2018; "Berliner Zeitung", 11. November 2018




// "Badische Zeitung", 6. November 2018

Schnitzel auf Schnitzler

Book’ n’grill für Feinschmecker: Viktor Sorokin ist mit seiner Literatursatire "Manaraga" zu Gast beim Freiburger Literaturgespräch.

Im Jahr 2037 ist die Gutenberg-Galaxis an ihr Ende gekommen: Bücher werden nicht mehr gedruckt oder gar gelesen, nur noch verbrannt. Es ist keine politische Bücherverbrennung, wie sie Vladimir Sorokin selber schon von Demonstranten im putintreuen Russland zuteil wurde: "Book’n’grill" ist ein neuer Küchentrend, ein dekadentes Vergnügen für geltungssüchtige Oligarchen, neureiche Gangster und die letzten Bibliophilen. Meisterköche aus aller Welt mit hohem Künstlerethos und Profiwerkzeug zelebrieren das Verbrennen von Büchern als Rauchopfer der abendländischen Kultur: Auf der sanften Flamme einer Tolstoi-Erstausgabe gegart, im Feuer von "Finnegans Wake" gehärtet schmecken Hühnchen noch einmal so gut. Es gibt Wiener Schnitzel auf Schnitzler oder Stör-Schaschlick über "Der Idiot"; für Chinesen gern auch Cheeseburger auf "Lolita", für Deutsche Würstchen auf dem "Untertan". Viele Grillmeister sind Analphabeten, auch Geza, der Erzähler, hat noch keinen Roman zu Ende gelesen. Aber er würde nie ein gutes Steak über minderwertiger Literatur wie die von Gorki, Mario Puzo oder "Fifty Shades of Grey" braten.

Read more...Collapse )

oder

"Berliner Zeitung", 11. November 2018

„Managra“. Schnitzel auf Schnitzler

Im Jahr 2037 ist die Gutenberg-Galaxis an ihr Ende gekommen. Bücher werden nicht mehr gedruckt oder gar gelesen, nur noch verbrannt. Es ist kein politisch oder moralisch motiviertes Autodafé, wie es Vladimir Sorokin selber schon von putintreuen Demonstranten zuteil wurde: „Book ’n’ grill“ ist ein heißer Küchentrend, kultiviert zum Vergnügen geltungssüchtiger Oligarchen, Gangster und der letzten Bibliophilen.

Analphabeten als Grillmeister

Meisterköche mit hohem Künstlerethos und handgeschmiedetem Profi-Werkzeug zelebrieren das Verbrennen antiquarischer Raritäten als Rauchopfer der abendländischen Kultur: Auf der Flamme einer Tolstoi-Erstausgabe sanft gegart, im Feuer von „Finnegans Wake“ gehärtet, schmeckt der Hummer noch einmal so gut. Es gibt Wiener Schnitzel auf Schnitzler und Stör-Schaschlik über „Der Idiot“, für Chinesen auch Cheeseburger auf „Lolita“, für Deutsche Würstchen auf dem „Untertan“, für belarussische Lesben Täubchen auf Achmatowas „Poem ohne Held“.

Read more...Collapse )

jewsejka

Владимир Георгиевич по-польски...

http://concepture.club/common/uploads/articles_gallery/658/1533071463.jpg


Władimir Sorokin «Manaraga» / tłumaczenie: Piotrowska Agnieszka Lubomira // Warszawa: «Agora», 2018, oprawa twarda, 248 s., ISBN: 978-83-268-2719-8

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)

ORF > ZIB 1 > 11. November 2018 > Sorokin: "Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs" | 01:19 Min. Vladimir Sorokin (ist in seiner Heimat Russland ein berühmter Schriftsteller mit Kultstatus, der sich kein Blatt vor den Mund nimmt. Nun ist sein neuer Roman "Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs" erschienen.

jewsejka

// Театр на Таганке, 13 ноября 2018 года




Премьера спектакля «Теллурия» по роману Владимира Сорокина в Театре на Таганке переносится на январь 2019 года

Премьера спектакля «Теллурия» в Театре на Таганке переносится с 22 ноября 2018 года на 29 января 2019 года.

«Я благодарю Театр на Таганке за понимание и за возможность перенести премьеру «Теллурии» на более поздний срок. Это даст мне возможность тщательнее подготовить премьеру и привести здоровье в рабочее состояние», – говорит режиссёр Константин Богомолов.

Зрители, купившие билеты на 22 ноября и 9 декабря 2018 года, могут обменять их на премьерные показы 29, 30 и 31 января 2019 года или на предпремьерные показы, которые состоятся в рамках фестиваля Нового Европейского Театра (NET) 10 и 11 декабря 2018 года. Билеты на предпремьерные показы также можно обменять на премьерные или сдать. Обмен и возврат билетов производится кассе театра с 16 ноября по 9 декабря 2018 года. Все подробности – по телефону: +7 495 915-12-17.

jewsejka

Марк Захаров (фрагмент интервью) // «Новая газета», №126, 14 ноября 2018 года

Марк Захаров: «Мы выбирались из пропасти, в которой оказались»

Вскоре после 85-летнего юбилея, который праздновался с «ленкомовским» блеском, — режиссер рассказал «Новой» о планах. О будущем спектакле по прозе Владимира Сорокина. О Сталине, которого когда-то видел в мавзолее, и Сталине, которого выведет на сцену. Об энергетическом воздействии на мир. И о том, что ни в одну из прожитых эпох не хотел бы вернуться.

— Марк Анатольевич, вы вновь после «Дня опричника» 2016 года планируете ставить прозу Владимира Сорокина. Тексты из новой книги «Белый квадрат»?

— Да, начнется с Сорокина. Но к его энергии, к его замечательным сочинениям добавится и что-то мое. И еще очень важная вещь: документальные вставки. Они в определенном смысле будут расшифровкой параллельной реальности. «Параллельная реальность» — условное название будущего проекта.

Самое главное и интересное в театре, как мне кажется сейчас, — соединение энергетики сцены (если она есть, конечно) с энергией зрительного зала.

Если они соединяются, если энергетическое воздействие спектакля выходит из пределов кожных покровов актеров, — появляется эффект, который очень трудно передать словами. Электроника его не фиксирует. Можно только почувствовать. Это сложная структура. Но для меня — реальная. Очень важная.

Когда-то восточные мудрецы и восточная медицина рассказали нам: мы не заканчиваемся кожным покровом. Наша сущность продолжается вовне на достаточно большое расстояние. Это воздействие, пространственное движение меня очень интересует. В последнее время я много читал об этой параллельной реальности, о переходе в зону так называемого измененного сознания. Оно «может угадать» в мире и во времени куда больше, чем наше дневное земное сознание. Здесь — безграничное пространство для раздумий и исследований.

— Кажется, и новелла Сорокина «Красный рев» в новом сборнике об этом? О неслышном уху «красном реве». Он выходит из недр мавзолея на Красной площади. Далеко за «кожный покров» и за стеклянную крышку гроба. И висит над страною до сих пор.

— «Красный рев» — замечательный образ. Что-то давящее на нас, с чем мы боремся. Иногда вырываемся, иногда нет. Но в рассказе Сорокина безымянного мудреца, который смиренно ждет электрички и знает тайну «красного рева», удивляет вот что: наши люди могут оказывать сопротивление даже таким потокам энергии. «Красному реву». Не всегда успешное — но все-таки.

— Когда «Параллельная реальность» выйдет на сцену?

— Думаю, ближе к концу сезона. <…>

Беседовала Елена Дьякова

jewsejka

Владимир Сорокин КАПИТАЛ (переиздание, 2018)

http://concepture.club/common/uploads/articles_gallery/658/1533071463.jpg


Владимир Сорокин "Капитал. Полное собрание пьес" / серия: "Весь Сорокин" // Москва: "АСТ", "Corpus", 2018, твёрдый переплёт, ??? стр., тираж: ???? экз., ISBN: 978-5-17-108674-9

В сборник “Капитал” вошли все пьесы Владимира Сорокина, написанные за четверть века — с середины 1980‑х по конец 2000‑х. Выстроенные в хронологическом порядке, они ярко демонстрируют не только разные этапы творчества писателя, но и то, как менялся главный герой его произведений — русский язык во всех проявлениях: от официозного до интимного, от блатного до производственного жаргона. Карнавальная составляющая сорокинской полифонии разворачивается в его драмах в полную силу и завораживает многообразием масок, у которых есть одна, но очень важная общая черта: все они напоминают (или попросту передразнивают) героев русской классической прозы. В конце 1980‑х Сорокина ставили полуподпольно, в девяностых “Dostoevsky-trip” и “Щи” играли в легендарном московском Театре на Юго-Западе, середина 2000‑х отмечена альянсом писателя с театром “Практика” и удачными постановками “Свадебного путешествия” и “Пельменей” в России и Германии. Но несмотря на разную сценическую судьбу, пьесы Сорокина всегда точно попадали в нерв времени, предсказывая и опережая тенденции развития современного русского театра.

jewsejka

Александр Москвин // «Ревизор», 15 ноября 2018 года

Белый квадрат на склоне Фудзи

Новые книги Виктора Пелевина и Владимира Сорокина открывают виды на современность с непривычных ракурсов.

Сборник рассказов "Белый квадрат" Владимира Сорокина и роман "Тайные виды на гору Фудзи" Виктора Пелевина опутали нынешнюю осень паутиной причудливых метафор, замысловатых аллюзий и туманных намёков. Ревизор.ru разобрался, кому из двух самых неоднозначных отечественных авторов удалось глубже проникнуть в суть современности.


Два берега одной реки

Творчество Виктора Пелевина и Владимира Сорокина редко кого оставляет равнодушным – новая книга каждого из них всегда вызывает широкий общественный резонанс, где разброс мнений варьируется от восхищённых славословий до оскорбительных проклятий. Отечественная литература предлагает множество разнообразных взглядов на проблемы современности – хоть из донбасского окопа, хоть из окна рублёвского особняка, но именно им двоим удаётся выбирать самые необычные ракурсы, с которых открываются более полные, чёткие и умопомрачительные виды бытия. Неудивительно, что выход очередного произведения каждого из этих неоднозначных писателей воспринимается как своеобразное откровение. Да и место в отечественной словесности они занимают особое. Роман Пелевина "Generation P" возглавил список главных книг постсовесткого времени по версии портала "Год литературы", а эпатажная арт-активистка Надежда Толоконникова в интервью Юрию Дудю назвала Сорокина "ключом к современной культуре".

"Белый квадрат" и "Тайные виды на гору Фудзи" с разрывом в несколько недель заняли места на полках книжных магазинов, подняли волну рецензий в СМИ, а также вступили в борьбу за умы и кошельки читателей. Если бы новые книги Пелевина и Сорокина сошлись в поединке на воображаемом ринге, то, в отличие от Хабиба Нурмагомедова и Конора Макгрегора, до третьего раунда дело бы не дошло: "Тайные виды на гору Фудзи" одержали бы победу нокаутом уже на первой секунде – всё-таки это один из лучших романов позднего Пелевина, в то время как "Белый квадрат" - книга откровенно проходная. Привычная мешанина пошлых намёков, откровенных мерзостей и утончённых аллюзий не обнаруживает в Сорокине ничего нового.

Из сансары с любовью

Любой успешный писатель рано или поздно удостаивается неизбежного ярлыка "уже не тот". Обычно обидный вердикт пронизан субъективностью. Но в случае с Пелевиным всё вполне обоснованно: книги последних лет – тяжеловесные, мутные, запутанные – имеют мало общего с произведениями, обеспечившими ему место на литературном Олимпе. "Смотритель", "Любовь к трём цукербринам", "Бэтман Аполло", "Лампа Мафусаила, или крайняя битва чекистов с масонами" чем-то напоминают процесс восхождения улитки на Фудзи – изнурительное путешествие завершается "холодным одиночество в тундре, помноженном на риск в любой момент сгореть в потоке магмы". "iPhuck 10" оказался проблеском на фоне сгущающегося мрака, а роман "Тайные виды на Фудзи", сочетающий стремительную летучесть с завораживающей глубиной, и вовсе обернулся настоящим просветлением.

Пронырливый делец из "Сколкова" создаёт стартап по гарантированному достижению счастья. Трое олигархов рискнули воспользоваться технологической новинкой. Если самые дешёвые методики результата не принесли – лишь разбередили душевные травмы юности, то более действенные способы принесли желанный эффект. При помощи специального прибора в мозг передаётся состояние медитирующих буддийских монахов, открывая для бизнесменов наслаждения первых четырёх джан. Желание продвинуться дальше разрешённого предела сталкивает их с пустотой, лежащей в основе реальности. Угроза полного исчезновения Я заставляет искателей наслаждений обратиться к древним практикам, чтобы вырваться из несущегося в нирвану потока в несовершенную, но милую сердцу сансару. Пелевин причудливым образом сочетает утилитарные установки, буддийскую философию и замешанный на кастанедовском учении феминизм, не забывая приправить получившуюся смесь усмешкой, одновременно мудрой и циничной.

Красный угол белого квадрата

Если Пелевин складывает законченную и гармоничную картину из совершенно не подходящих друг другу элементов, то Сорокин, напротив, разбирает реальность на части, которым больше не суждено объединиться в нечто целое. Разрушение, деградация, деконструкция становятся ключевыми темами "Белого квадрата". Их проявление обретает различные масштабы – от очерствения души из-за увиденной в детстве непотребной сцены ("День чекиста") до полного растворения мироздания в оглушительном красном рёве ("Красный рёв"). Моральные нормы, устои бытия и даже психика неподготовленного читателя – сорокинский текст беспощаден ко всему.

В сборник "Белый квадрат" вошли не связанные друг с другом рассказы. Впрочем, не ко всем включённым в книгу текстам допустимо применять термин "рассказ" - некоторые из них больше тянут на мини-пьесу, сценическую зарисовку, состоящую только из диалогов. Смысловая нагрузка колеблется от скабрезной шутки ("Ржавая девушка") до мировоззренческих исканий, скатывающихся в откровенный трэш ("Белый квадрат"). Нагромождая груды высокопарных цитат, отрывочных междометий и остывающих внутренностей, Сорокин не забывает решать серьёзные философские задачи: например, в поисках адекватной метафоры для современной России он перебирает множество вариантов – от багрово-фиолетовой орхидеи, прорастающей сквозь радиоактивный бетон ("Поэты") до "нечеловеческой по размеру вши", спящей в глубоком анабиозе ("Белый квадрат").

Как бы, как бы, как бы…

Хотя в пространстве отечественной литературы Виктор Пелевин и Владимир Сорокин делят одну и ту же территорию русского постмодернизма, они существенно отличаются друг от друга в плане стиля и мировоззрения. Однако в новых книгах между двумя столь непохожими писателями обнаруживается немало точек соприкосновения. Когда речь заходит о карикатурном изображении реальных людей, дерзость, язвительность и изобретательность обоих авторов обретают удивительное созвучие. Обращение к теме женского начала и в "Белом квадрате", и в "Тайных видах на Фудзи" происходит в сатирическом ключе. Только если Пелевин прибегает к гиперболизации, наделяя женственность безграничной властью над миром, то Сорокин, напротив, наступает ей на горло.

Наиболее отчётливо в обеих книгах звучит тема иллюзорности бытия. Ни для кого не секрет, что окружающий мир полон симулякров – копий, лишённых оригинала. Недаром главным словом прошлого года эксперты признали "фейк-ньюс". Иллюзии и псевдособытия становятся теми самыми глиняными ногами, на которых держится колосс реальности – как глобальной, так и сугубо личной. Пелевин подробно изображает, каким кошмаром для современного успешного человека обернётся осознание буддийской истины "волны бытия возникают неизвестно где, прикидываются нами и миром, и тут же уходят неизвестно куда". Сорокин, прибегая к язвительной сатире, создаёт жуткую картину государства с как бы волей, как бы законом, как бы порядком, как бы парламентом, как бы школой, как бы миром, как бы войной… - из настоящего там только ядерные боеголовки. Если и к ним добавится злосчастное "как бы", не останется ничего, лишь большое пустое место.

Два необычных взгляда на современность, потерянную между существованием и не существованием, - это не только умное, провокационное и захватывающее чтение. Это ещё и попытка заполнить окружающую пустоту. Или создать иллюзию, что её можно чем-то заполнить…

Nov. 9th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (опрос) // «Горький», 9 ноября 2018 года

Мой Тургенев

Взгляд филолога, взгляд литератора.

Владимир Сорокин признается Тургеневу в любви, поэт Наташа Романова шлет в его адрес проклятия, филологи Леа Пильд и Галина Ребель объясняют, чем значимо для истории литературы тургеневское творчество и в каких направлениях следует изучать его сегодня. По просьбе «Горького» эти и другие литераторы и ученые делятся личными мнениями о юбиляре и рассказывают про его наследие с научной точки зрения.


<...>

Взгляд литератора

Владимир Сорокин, писатель:

— Мой дед был лесником в Калужской области, он родился еще в XIX веке, был, естественно, заядлым охотником. Каждое лето мы с отцом гостили у деда. Дух охоты, рыбалки там пропитывал все. Любимым дедушкиным рассказом был «Льгов» Тургенева. Сам он читал медленно, поэтому просил кого-нибудь из нас почитать вслух этот рассказ. Фразу «А поедемте-ка в Льгов, там мы уток вдоволь настреляем» дед повторял часто, когда собирались на охоту. С раннего детства я помню эту фразу и сюжет самого рассказа, который казался мне тогда реальной историей, случившейся с каким-то дедушкиным знакомым охотником.

Сама же книга «Записки охотника» лежала у деда в ящике комода рядом с патронами, пыжами, утиными манками, ершами для прочистки стволов ружья. Я прочитал ее довольно рано. Ее желтые страницы реально пропахли деревней и охотой. Этот запах на всю жизнь у меня соединился с текстом сборника.

Когда в школе (которую я всегда ненавидел) толстая и крикливая учительница русской литературы вдруг заговорила о Тургеневе, я обрадовался ему как старому знакомому.

В прозу Тургенева можно было спрятаться от школьного абсурда. Даже не в сюжет и диалоги, а в описания природы, людей, животных. Это был особый уют, в нем я зависал. Я многому тогда научился у Ивана Сергеевича.

Именно он, а не Пушкин, Лермонтов и Гоголь, создал полноценный, роскошный язык русской прозы, которая стала мировым брендом. Его проза задышала полноценно. Он визуализировал язык описания, сделав читателя зрителем, наполнил прозу тонкими запахами, далекими звуками. Скольжение вечерней тени по полю, тончайшие нюансы залитого солнцем или ночного леса, фигуры и лица людей, движущихся в пространстве, изумительное описание щеголей, крестьян, самоотверженных женщин, революционеров, бессмысленно резонерствующих молодых людей, рыхлых и глупых помещиков, улыбающихся собак.

Его можно и не перечитывать: он давно уже в нас. Его влияние на последующие поколения писателей было огромным. Толстой и Чехов многое взяли у него.

<…>

Nov. 7th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)



Владимир Сорокин на фестивале #Словоново

jewsejka

Владимир Сорокин (видео)




kiepenheuerwitsch ("YouTube", 05.11.2018):

Deutsch-russische Doppel-Lesung: Vladimir Sorokin und sein deutscher Übersetzer Andreas Tretner lesen aus »Manaraga« - ein ZehnSeiten-Video.

Nach den Romanen »Der Schneesturm« und »Telluria« ist »Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs« ein neues groteskes Meisterwerk von Vladimir Sorokin.

Zum Buch: https://www.kiwi-verlag.de/buch/manaragatagebuch-eines-meisterkochs/978-3-462-05126-1/

Im Jahr 2037 werden Bücher nicht mehr gelesen, geschweige denn neu gedruckt, sie dienen als Brennmaterial für die Zubereitung exklusiver Speisen. Book’n’Grill heißt der neue Trend und Chefkoch Geza ist sein Hohepriester. Stör-Schaschlik über Dostojewskis »Der Idiot« oder Schnitzel über Arthur Schnitzler, mit diesen und anderen Kreationen begeistert er seine zahlungskräftige Klientel. Doch was Erfolg hat, findet auch Nachahmer und so sieht sich Geza plötzlich vor unerwartete Probleme gestellt. Ein geniales Romanfeuerwerk voll absurder Einfälle und beißender Gesellschaftskritik.

Nov. 1st, 2018

jewsejka

Владимир Георгиевич по-английски...

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Vladimir Sorokin
THE BLIZZARD

Oct. 18th, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)

Владимир Сорокин


Театр на Таганке: Мы открыли продажу на ближайшую премьеру – спектакль Константина Богомолова «Теллурия» по роману Владимира Сорокина. На ноябрь мест почти нет, успейте с билетами на 9, 10, 11 декабря: http://tagankateatr.ru/repertuar/telluriya Спектакль включен в основную программу фестиваля NET. Не пропустите!

Oct. 7th, 2018

tagiro

Однажды

Однажды, в студёную зимнюю пору
Я из лесу вышел.
Был сильный мороз.
Гляжу -
Поднимаются медленно в гору
Бостоны, везущие органов воз.

И, шествуя важно, в спокойствии чинном,
Бостонов ведёт под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
С огромным айподом... а сам с ноготок!

«Здорово, парнище!» — «Ступай себе мимо!» —
«Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда внутрянка?» — «С Гудлага, вестимо,
Отец, слышишь, банчит, а я отвожу».

(В лесу раздавался крик человеков) —
«А что, у отца-то большая семья?» —
«Семья-то большая, да рубщиков двое.
Всего мужиков-то: отец мой да я...» —
«Так вон оно что! А как звать тебя?» — «Лю Ханг». —
«А кой тебе годик?» — «шестой миновал...
Ну, мёртвые» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал...

На эту картину так солнце светило,
Ребёнок был так уморительно мал,
Как будто всё это картонное было,
Как будто бы в детский театр я попал.


Oct. 3rd, 2018

jewsejka

Анонс встречи с Владимиром Сорокиным // Freiburg, 11 ноября 2018 года

Maria Stepanova + Vladimir Sorokin in Freiburg

Kurzlesungen mit Gespräch

Wann: So, 11. November 2018, 16:00 Uhr

Wo: Freiburg, Literaturhaus (Bertoldstraße 17, 79098 Freiburg im Breisgau)

Vorverkauf: Ticket kaufen

Vorverkauf auch unter Tel.: 0761 - 496 88 88 oder bei den BZ-Geschäftsstellen

Veranstalter: Literaturhaus Freiburg


Maria Stepanova: Nach dem Gedächtnis
Moderation: Olga Radetzkaja

Die Lyrikerin und Essayistin Maria Stepanova, geboren 1972 in Moskau, zählt zu den aufregendsten russischen Intellektuellen dieser Tage. Als Chefredakteurin leitet sie seit 2012 das Online-Portal und Kulturmagazin colta.ru. Nun erscheint mit Nach dem Gedächtnis (Suhrkamp, 2018) ein essayistischer Roman zwischen Liebesgeschichten und Reiseberichten, Reflexionen über Fotografie, Erinnerung und Trauma. Entlang der Spuren ihrer weitverzweigten jüdisch-russisch-europäischen Familie von Ärzten, Architekten, Bibliothekaren, Buchhaltern und Ingenieuren durchmisst Stepanova einen Gedächtnisraum, in dem die Linien des privaten Lebens haarscharf an den Abbruchkanten der Epoche entlangführen.

In gewaltgeprägten Zeiten dazu prädestiniert, Opfer von Verfolgung und Repressionen zu werden, haben alle ihre Verwandten es geschafft, als Untermieter der Geschichte die Schrecken des 20. Jahrhundert zu überleben. Wie war das möglich? Aus dieser Frage ist ein außergewöhnliches Buch entstanden, das die vielfach ausgezeichnete Übersetzerin Olga Radetzkaja ins Deutsche übertragen hat in einer leichten poetischen Sprache, die von sinnlicher und intellektueller Anschauung zehrt.


Vladimir Sorokin: Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs
Moderation: Thomas Geiger, Dolmetscherin: Dr. Elisabeth Liphardt

Nach Der Tag des Opritschnik (2007), Der Schneesturm (2012) und Telluria (2015) legt der russische Meister der Groteske sein nächstes Romanfeuerwerk vor. In Vladimir Sorokins Manaraga. Tagebuch eines Meisterkochs (Kiepenheuer & Witsch, 2018) frönt der Koch Geza einer neuen Mode, Book n Grill. Denn im Jahr 2037 werden Bücher nicht mehr gelesen, geschweige denn gedruckt, sie dienen allein als Brennmaterial für exklusive Speisen. Geza, Spezialist für russische Klassiker, ist der Star der Upper-Class-Szene, er kennt die besten Rezepte: Stör-Schaschlik über Dostojewskis Idioten oder Wiener Schnitzel über Arthur Schnitzler. Doch auf dem fernen Berg Manaraga macht sich sein größter Konkurrent daran, das ganze elitäre Geschäft zu unterwandern und Geza kaltzustellen ...

Sorokin ist einer der schärfsten Kritiker der politischen Eliten Russlands und gilt als der bedeutendste zeitgenössische Schriftsteller des Landes, ausgezeichnet mit dem russischen Booker-Preis und dem Andrei Bely-Preis für Verdienste um die russische Literatur sowie dem Gorki-Preis. Seine Bücher, zahlreiche Drehbücher und Theaterstücke sind in 22 Sprachen übersetzt.

Eintritt: 5 Euro (für beide Lesungen)

Oct. 1st, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (видео-интервью) // «Настоящее время», 1 октября 2018 года




«В России палач и жертва превратились в кентавра, их трудно разделить». Интервью Владимира Сорокина

Владимир Сорокин — автор книг "День опричника", "Ледяная трилогия", "Пир", "Норма", "Очередь", 12 пьес и 5 киносценариев. Многие считают его провокатором. В 2002 году Сорокина обвинили в России в распространении порнографии, а прокуратура открыла на него дело по статье 242 УК РФ (позже оно было закрыто). Тогда же члены молодежного прокремлевского движения "Идущие вместе" демонстративно уничтожили книгу "Голубое сало", выкинув ее в пенопластовый унитаз. Их возмущение вызвало то, что в романе Сталин занимается сексом с Хрущевым, а Толстой оказывается мазохистом. Писатель назвал эту акцию "государственным онанизмом".

Телеканал "Настоящее Время" встретился с Сорокиным в Черногории и расспросил, почему в его книгах так много "графичного", визуально яркого насилия.


— В одном из ваших рассказов четко видно, как впервые ребенок видит жестокость: видит и потом, видимо, воспроизводит. Я правильно уловил вашу мысль, что человек не рождается жестоким с самого начала? Что жестокость начинается с примера, который он видит вокруг себя?

— Да, конечно. Я вырос в тоталитарном государстве, где жестокостью было пропитано все. Она, как воздух, заполняла все. Я вспомнил Крым: я помню очень хорошо одно из первых детских впечатлений. Мне было, по-моему, лет девять. Мы с отцом приехали в Алупку и сняли такой почти сарайчик. Во дворе сарайчика росло совершенно чудесное персиковое дерево. На дерево можно было забраться, оно было разлапистое.

И вот я забираюсь, срываю персик, он мягкий, шершавый. И вдруг из-за забора слышу какие-то странные хлюпающие звуки. А потом я понял, что это соседи. Там жила семья: жена, выпивающий муж и отец этой жены. Я разобрал, что это за звуки — это муж бил старика. Наконец, тот отчаянно спросил: "За что ты меня бьешь?" А тот говорит: "Да потому что хочется".

Сочетание этой идиллии, этого персика и вот этих странных всхлипов и ударов — вот, собственно, наша жизнь.

Все советское детство, юность — это было непрерывное столкновение с насилием. Везде: в детском саду, в школе, на улице с хулиганьем, дома с советскими родителями и так далее. Советские люди не могли выбирать. За них выбирало государство: начиная от сигарет, которые они должны были курить, до всего остального. Первое поколение, которое что-то стало выбирать само, &mdash; я думаю им сейчас, наверное, лет 30-35.

Этот колоссальный опыт насилия, как ледник, ползет, конечно, за постсоветским человеком. И этот опыт насилия властью сейчас активно используется в виде пещерного страха, чтобы пугать массы.

— Было ли когда-нибудь у вас такое, чтобы какой-нибудь очень авторитетный бандит сказал вам, что ему очень нравятся ваши книги? Или, наоборот, что ему они очень не нравятся?

— Знаете, когда был скандал с "Голубым салом", и на меня завели уголовное дело, я шел по Ленинскому проспекту в Москве. И вдруг передо мной остановился классический бандитский джип. Открылось окно и соответствующий персонаж говорит: "Глаза у тебя честные. Какого *** они к тебе привязались?" После этого окно закрылось, и он уехал.

Есть разные бандиты на самом деле. Есть очень целомудренные, которые не любят мат, например, в общественных местах. Нет, ну были люди, конечно, какие-то знакомые знакомых, которые говорили в мой адрес какие-то хорошие слова. Но они такие же циники, им это в забаву все: тексты, где есть мат, где есть насилие, какая-то брутальная сексуальность — это кайф.

Один отставной военный написал гневное письмо, и ясно почему: потому что мат в моих книгах разрушал сакральный язык подавления подчиненных.

— У людей в России вдруг появилось ощущение, что им очень нужна нормальная полиция, для того, чтобы сосед, которого вы наблюдали с персикового дерева, не мог бить. Просто нормальный участковый, не какой-то фантастический сверхперсонаж, не сотрудник госбезопасности, не бандит, который наверняка думает, что он восстанавливает справедливость. Просто обычный хороший полицейский, который просто делает свое дело. Это так?

— Это голос молодого здорового поколения. Я живу между Берлином и Подмосковьем. В Берлине редко бывает, когда я вижу полицейских, но вижу. Но там, конечно, за километр чувствуется, что идут твои вооруженные защитники, и в любой ситуации ты можешь на них рассчитывать. В Москве, когда я вижу полицию — понимаю, что собственно, идут вооруженные бандиты просто, которых лучше обойти.

— Я уверен, что вы это знаете, что вдруг во всем мире одновременно появилось движение #MeToo или #ЯНеБоюсьСказать. Очень много мужчин и женщин, посмотрев друг другу в глаза, поняли, что они причиняли насилие бесконечное количество раз. Как вам кажется, это универсальная история для всего мира? И начнется ли с этого момента какая-то точка невозврата к нетерпимости?

— В России палач и жертва уже давно превратились в такого кентавра, они вместе существуют. Их очень трудно разделить. У них такой вечный половой акт идет. И, учитывая, что власть это активно использует, ей как раз невыгодно никакое покаяние. Это идет к чему-то бОльшему, но очень медленно, как мне кажется. Хотя опять же об этом надо спросить молодых людей.

— В ваших книгах многие совершенно справедливо видят предсказание ближайшего будущего. Вот рассказ "Белый квадрат". Один из его аспектов — ближайшее будущее людей, которые сейчас занимаются специфическим развращением людей на телевидении и делают это довольно профессионально. Это действительно, может в каком-то виде для них закончиться кровавой историей, или нет?

— Я не предсказываю в своих книгах, я принимаю некие волны. То есть я пользуюсь некой внутренней антенной, в которой больше интуиции, чем опыта. То, что выходит из-под пера, меня скорее удивляет. Но, собственно, я должен удивить сначала себя. Если это получается, это уже хорошо. Если я не чувствую, что получится текст, который меня удивит, я стараюсь занять руки чем-то другим. Писатель — это машина такая, она сидит за столом и заполняет бумагу или экран некими буквами, а потом люди говорят, что "мы не можем обойтись без этих букв". Это абсолютно загадочный процесс.

Беседовал Тимур Олевский

Sep. 27th, 2018

jewsejka

Катя Никитина // "ZIMA", 27 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Владимир Сорокин: Сегодня такой концентрированный раствор гротеска, что его и не нужно именовать гротеском. Это рутина жизни

Из выступления писателя Владимира Сорокина на черногорском форуме «Словоново»:

О советском и постсоветском человеке

Уместно говорить об импотенции постсоветского человека. У советского иногда стояло на что-то. Здесь же (в современной России – прим. ZIMA) удивительное равнодушие к тому, что с тобой делают. Оно длится и длится, интересно, чем это кончится. Либо всеобщим вырождением и умиранием, либо наоборот наступит эрекция мощная.

Отслоение советского человека — всю жизнь выдавливать из себя по капле совка. Я занимаюсь этим всю жизнь и до сих пор не выдавил.

О предсказаниях в книгах

Был такой в литературном андеграунде 1960-70-х Ян Сатуновский, он сказал хорошую вещь, что осознанные предчувствия недействительны. Я не предсказываю, я принимаю некие волны. Я пользуюсь некоторой внутренней антенной, в которой больше интуиции, чем предчувствий. То, что выходит из-под пера, скорее, в общем, удивляет меня. Я должен удивить сначала себя. Если это получается, это уже хорошо. Если я не чувствую, что получится текст, который меня удивит, я стараюсь занять свою руку чем-то другим.

Лучше вообще не знать будущего, иначе будет просто неинтересно жить дальше.

О творчестве

Я мало что могу объяснить. Это очень внутренняя кухня. Писатель – это машина такая. Он сидит за столом и заполняет бумагу или экран буквами. Потом люди говорят: мы не можем обойтись без этих букв. Это загадочный процесс.

Некоторые вещи автор не может объяснить. Повествование когда идет, ты даешь ему волю, и оно развивается само.

О насилии

Я вырос в тоталитарном государстве, где жестокостью было пропитано все. Она, как воздух, заполняла все. Одно из первых детских впечатлений: мне было лет девять, мы с отцом приехали в Алупку, сняли такой почти сарайчик. У нас во дворе сарайчика росло чудесное персиковое дерево. И вот мое первое утро в Крыму. Чудесная погода, море, которое я не видел до этого. На дерево можно было забраться – оно было такое разлапистое. И я забираюсь, срываю персик, помню, мягкий такой, шершавый. И вдруг из-за забора я слышу страшные звуки. Я понял, что это соседи. Там жила семья: жена, муж выпивающий и отец этой жены. Звуки хлюпающие такие. Этот муж бил этого старика. Наконец он отчаянно спросил: «За что ты меня бьешь?» Он ответил: «Потому что хочется». Он был уже с утра пьяный. И сочетание этой идиллии, этого персика, сок которого тек у меня по губам; и эти странные всхлипы и удары – вот, собственно, наша жизнь. Все советское детство, юность – это непрерывное столкновение с насилием: в детсаду, на улице с хулиганьем, дома с советскими родителями; ну и так далее.

Этот колоссальный опыт насилия, который властью сейчас активно используется для такого пещерного страха, чтобы пугать массы, — оно как ледник ползет за постсоветским человеком. Это долгий процесс.

Насилию, конечно, учатся, это естественный опыт. Если взять армию советскую: служили два года. Первый год это был год опыта унижаться; второй год – опыта унижать других. Безусловно, в этом государстве этот народ, под своей кожей, в своей памяти, за XX, да и XIX век, накопили огромный опыт насилия. В этом смысле это место уникальное, но жить там, конечно, тяжело. Но для писателя это Эльдорадо.

В России палач и жертва давно превратились в кентавра. Они вместе существуют, их очень трудно разделить, это вечный половой акт.

О поколениях

Молодежь, которая родилась уже не в «совке», — здоровее, безусловно. Потому что у нее уже есть опыт путешествий, жизни на Западе. Даже жизнь в 90-е годы, при всей ее дикости, все-таки давала и несколько другой опыт людям. Они понимали, что такое рынок, ответственность за какие-то поступки. Главное: советские люди не могли выбирать. За них выбирало государство: начиная от сигарет, которые они должны были курить, — до всего остального. Первое поколение, которое стало что-то выбирать, — им сейчас лет 30-35.

О подавленной сексуальности

Чехов описывал, как его братья в 14 лет отвели в публичный дом. Я ему, конечно, позавидовал, потому что мои советские родители, когда у меня возник какой-то интерес к девочкам, ничего умнее не придумали, как записать меня в секцию самбо. Где мне очень быстро отбили печень. Все детство, безусловно, — подавление сексуальности на всех уровнях. Главный подавитель был советская власть. Потому что сексуальность – враг любой идеологии. Она не может быть коллективной. Даже если «группен секс», все кончают по-своему. И советская власть делала все, чтобы загнать это чувству в темноту комнат.

О московском концептуализме

Мне было 20 лет, когда я первый раз совершенно случайно мистическим образом попал в круг московского художественного андеграунда. У художника Эрика Булатова и у моей мамы был общий зубной врач. Она увидела мои рисунки и сказала: «Я знаю одного художника, он подпольный, делает очень странные картины». Мы познакомились, и началась другая жизнь. Когда я попал в советский культурный воздух, это были 1970-е годы, и он был спертый достаточно. А в этом круге был озон. Культурный озон, от которого кружилась, как известно, голова. Потом уже я стал, под влиянием этих идей и картин, заниматься литературой.

Влияние московского концептуализма, их идей — это есть в моей прозе. В начале 80-х я делал такие соцартистские тексты, которые начинались по-советски, а потом происходит какой-то взрыв.

Об эмиграции

Эмиграция — радикальный выбор. Это сожжение мостов. Я живу в двух местах, с которыми многое в жизни связано. Это Подмосковье, где я родился. Я родился в Быково, живу теперь во Внуково. И Западный Берлин, Шарлоттенбург, где я оказался впервые в 1988 году. Это был мой первый западный мир увиденный. Наверное, это не случайно – такие колебания между немецким <спокойствием> и российской непредсказуемостью – стимулируют творческий процесс. А потом, я люблю зиму. А в Берлине она очень сопливая и депрессивная, поэтому я люблю Россию. Нет, я не эмигрант. Пока, как принято говорить. Собственно, пока это возможно.

Редко когда я вижу берлинских полицейских, но вижу. И всегда за километр чувствуется, что идут вооруженные защитники твои, и в любой ситуации ты можешь рассчитывать на них. А в Москве идут вооруженные бандиты, которых лучше обойти. Это довольно прозрачная тема.

О еде

Еда, как и эрос. Это очень архаическая, важная часть нашей жизни, нашей физиологии. Еда меня завораживает не менее эроса и насилия. Это мир, который обрамлен искусством.

О российской действительности и планах на будущее

Тяжело, когда золото гротеска начинает лезть из земли само. Мы уже ходим по нему, и хочется увидеть нормальный камень хотя бы, не золотой. Я думаю, это этапы распада – когда гротеск становится общим местом. Это мне напоминает времена накануне 2014 года или времена Черненко. Они были разные, эти гротески, но некое чувство есть, что это такой концентрированный раствор гротеска, что его и не нужно именовать гротеском. Это рутина жизни. Писателю здесь лучше помолчать, что я сейчас и собираюсь сделать.

Sep. 23rd, 2018

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // «Haaretz», Sep 21, 2018

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


This Controversial Russian Novelist, Accused of Promoting Cannibalism and Pornography, Is a Literary Star

Baking and eating a girl on her birthday, a man roasting meat over a bonfire of burning books – these are just two provocative scenes written by Vladimir Sorokin. Haaretz sits down with the author and talks sex, food and terrorism.

We meet in a Berlin café. I’m very excited: It’s not every day that one gets to interview a classic writer who’s still living. Vladimir Sorokin is considered a pillar of postmodernism in Russian literature..........................

Liza Rozovsky



Русский классик — о людоедстве, сексе и книгах

Приготовление и поедание девочки в ее 16-летие, мужчина, жарящий мясо на костре из книг — это всего лишь два провокационных сюжета, принадлежащих перу Владимира Сорокина.

Мы встретились в берлинском кафе. Не каждый день приходится беседовать с живым писателем-классиком. Владимир Сорокин считается столпом постмодернизма в русской литературе. В течение двух десятилетий его имя было одним из первых, которое называли в ответ на вопрос «Что такое современная русская литература?»

Однако в определенном смысле слова литература Сорокина также является полной противоположностью классической русской литературе, с которой он ведет активный диалог в большинстве своих книг. Его фантастика щедро приправлена грязными и вульгарными терминами, которые до недавнего времени были почти абсолютным табу в русской литературе, наряду с натуралистическими описаниями секса и процесса еды. Сорокин подробно описал дефекацию и употребление экскрементов, а также сцены садизма.

В течение его долгой карьеры Сорокина обвиняли в распространении порнографии. Уголовное преследование против него было инициировано прокремлевской молодежной организацией «Идущие вместе» в начале 2000-х годов, но прекращено из-за «отсутствия состава преступления». Кроме того, два года назад активисты борьбы «против экстремизма» потребовали проверки его рассказа «Настя» на предмет пропаганды каннибализма.

Сорокин начинал, как художник и иллюстратор в 1970-х годах, прежде чем перейти к литературной деятельности. Он даже написал либретто постмодернистской оперы для Большого театра. Депутаты Думы возражали против этой постановки из-за использования Сорокиным ненормативной лексики.

Существует большая разница между скандальным изображением Сорокина, как автора, и его личностью. Он счастливо женат много лет, у него есть дочери-близняшки и внук, который живет в США. Сорокин заикается, и его медленная речь создает впечатление, что он постоянно подбирает слова.

Как и положено традициями русской литературы, Сорокин живет в Берлине в квартале Шарлоттенбург — главном районе российских эмигрантов первой половины 20-го века — в частности, там жили в изгнании Марина Цветаева и Владимир Набоков. Сорокин отмахивается от неизбежного сравнения со своими прославленными предшественниками. Он не считает себя эмигрантом, потому что не сжигает мосты. «И я не намерен делать это по собственной инициативе», — добавляет он. Сорокин ежегодно проводит около шести месяцев в России, в селе Внуково под Москвой, и говорит: «Сама Москва никогда не была для меня домом».

Что касается Берлина, Сорокин говорит: «Здесь приятно жить. Этот город ни к чему не принуждает, ничего от вас не хочет, и я это ценю».

Мы встретились с Сорокиным, чтобы отметить выход его второй книги в переводе на иврит. В 2010 году была опубликована ивритская версия антиутопического романа «День опричника». Новая книга «Лошадиный суп» состоит из четырех историй, которые появились первоначально в 2001 году в сборнике коротких рассказов «Праздник», целиком посвященных еде.


— Очевидно, что ваши книги написаны человеком, который любит и умеет поесть, но кажется, что еда вызывает у него много других чувств, одно из которых — вина.

— В действительности я об этом не думал. Но это похоже на одно из фильмов Джеймса Бонда. Он — в поезде, и его подруга спрашивает: «Как жаркое?» А он отвечает: «Хорошо, но жалко овец». Очевидно, что чувство вины будет больше, если рестораны будут расположены в скотобойнях. Но даже тогда люди продолжали бы есть.

— Вы едите мясо?

— Я стараюсь есть меньше мяса. Было время, когда мы с женой не ели мяса четыре года, но потом снова начали его есть. Я даже не помню, что произошло. Пища — это почти эротика. В православном христианстве есть грех, называемый «гортанобесие». Это не смертный грех обжорства, но явное удовольствие от еды. В этом я грешен.

— Часто говорят, что среди молодого поколения еда стала настоящим культом, и многие предпочитают пищу — сексу.

— Это действительно ужасно. Я думаю, что эти два удовольствия дополняют друг друга. Я не вижу конкуренции между ними.

— В определенных ситуациях пища может быть заменой секса. Это почти произошло в рассказе «Лошадиный суп».

— Это не совсем секс, больше ритуал. Но если говорить в общих чертах, я видел мультфильм, в котором два человека занимаются сексом, и каждый из них смотрит в свой гаджет. Так что это действительно возможно… Но я, по-видимому, очень старомодный человек.

Сорокин отрицает, что сознательно решил глубоко погрузиться в тему еды, секса и дефекации, но признает, что до недавнего времени в его книгах были два столпа: секс и еда.

«Считается, что описывать это подробно — дурной вкус, — замечает он. — Мы не знаем и никогда не узнаем, что ела Настасья Филипповна или в какой позе она отдалась Рогозину. То же самое касается Наташи Ростовой. В то же время Толстой и Тургенев слегка коснулись темы еды. В «Анне Карениной» есть описание Стивы Облонского и Левина, которые едят устрицы. Эта тема затрагивалась французами — Рабле, де Садом и впоследствии Бальзаком. Для них низменная физическая сфера связана с высокой интеллектуальной и эмоциональной сферами. И, тем не менее, для русских это литература высоких идей. Какая еда? Какой секс?


— А в Советском Союзе секс был еще более запретной темой.

— Табу, абсолютное табу. Мне захотелось заняться этой темой, которая еще не была описана, наряду с другими темами, такими, как насилие. Короче говоря, как сказал один из героев Чехова: «Без пищи человек не может существовать».

Последний роман Сорокина «Манарага», который был опубликован в России в прошлом году и появится в переводе на иврите в 2019 году, является частью антиутопического мира, который автар начал строить в «Дне опричника». Главный герой — шеф-повар, который занимается выгодным, но опасным занятием: готовит еду для гурманов на огне, используя для растопки редкие издания классических книг. Это незаконно и требует совершения краж из музеев, где хранятся бумажные книги.

Беспокоит ли Сорокина переход человечества от бумажных книг к дигитальным? На самом деле, нет. Бумажные книги, как предсказывает Сорокин, станут дорогостоящим ретро-товаром — «ручной работой».

— Я думаю, что речь идет не о бумажных книгах, а о сокращении литературного пространства. Литература больше не играет той роли, как 50 лет назад. Как писателю, мне жаль, что наша эпоха — эпоха наглых журналистов и пошлых обозревателей. Я сожалею не о сожженной бумаге, а о сокращающемся литературном пространстве.

В то же время сам Сорокин не боится потерять читателей, а также не беспокоится о будущем русской классики: «Я был в Мексике, в Гвадалахаре. Там есть небольшой аэродром, где я ждал транзитного рейса, и среди газет, журналов и детективных романов вдруг увидел «Анну Каренину» и «Братьев Карамазовых». Это, как русская водка. Бренд уже существует и, возможно, это — единственное, что останется от России».

Автор и литературный критик Лев Данилкин писал, что в своих поздних книгах Сорокин мутировал от писателя-бунтаря в того, «с кем можно договориться». По словам Данилкина, «вопрос об этих книгах является не эстетическим, а политическим». Он продолжал нападать на Сорокина за то, что тот слишком строго соблюдал традиционный литературный канон и не желал вводить в него «зараженную» постсоветскую литературу.

Некоторые из книг Сорокина содержат явные политические утверждения, но, в отличие от других ведущих современных российских авторов, таких, как Борис Акунин или Захар Прилепин, и, несмотря на яростное противодействие его работе со стороны сторонников правительства, он никогда не принимал активного участия в политическом диалоге в стране. А также ни разу не был замечен на демонстрации протеста. В телеинтервью шесть лет назад он демонстративно воздержался от того, чтобы отождествить себя с либеральными силами в России. На вопрос «почему?» Сорокин ответил:


— Наверное, я не верю в российскую демократию.

— Вы разделяете подход «Зачем голосовать — в любом случае мы получим один и тот же результат»?

— Если бы можно было пойти на демонстрацию и изменить мозг постсоветского человека, я, конечно, пошел бы. Но мозги так быстро не меняются.

Беседовала Лиза Розовская

deny

о людоедстве, сексе и книгах

http://detaly.co.il/o-chem-pishet-vladimir-sorokin/

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)

Владимир Сорокин


ДАЛЕЕ + ДАЛЕЕ + ДАЛЕЕ

Открытие выставки Владимира Сорокина и Ярослава Шварцштейна «Опричная книга» // Будва, 22 сентября 2018 года

jewsejka

Дмитрий Быков (фрагмент радио-эфира) // "Эхо Москвы", 21 сентября 2018 года




Дмитрий Быков в программе ОДИН

«Что за странное художественное явление роман Сорокина «Сердца четырех»? Что движет героями? Что пародирует автор?»

Пародирует он советский и постсоветский триллер на производственном материале. Т.е. это… Понимаете, был производственный роман, где все цемент производили, потом был постсоветский криминальный роман, где в цемент уже закатывали. Но по природе своей это были явления абсолютно однотипные. Что касается, значит, «что движет героями». А в жизни что движет героями? Это такая мощная пародия на абсурд бытия.

И как раз меня в «Сердцах четырех», может быть, раздражает некоторая избыточная брутальность, которая мешает оценить ход. А ход очень изящный: показать хаотические действия людей, лишенные всякого смысла. А если наши действия, не зная многих современных реалий, просто так же описать, остраненно, по-толстовски, по-шкловски, описать каждое утро, это будет набор таких же бессмысленных и жестоких действий. Так что то, что они в конце у Сорокина не имеют никакого смысла, кроме трех там, четырех цифр на ребрах кубиков,— это как раз замечательная метафора. Меня просто несколько бесит в этом тексте переход автора за все границы художественного такта. Но зато много запоминается, и, по-моему, это довольно, доволно смешно.

Previous 25

июль 2011

November 2018

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com