Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ru_sorokin,
Алексей Евсеев
jewsejka
ru_sorokin

Владимир Сорокин (интервью) // «Медведь», №8(112), август 2007 года


Владимир Сорокин

ОПРИЧНИК НА ЭКСПОРТ

Владимир Сорокин — плодовитый, изысканный и в то же время скандальный писатель. Он удостоился внимания многотысячной аудитории. И «Наших» в том числе: те провели перед Большим театром акцию по уничтожению его книг. А что, это почетно.

Сейчас Сорокин ожидает выхода своей книги «День опричника» за границей: ее уже переводят на 11 языков.

О том, как он пишет книги и зачем, Владимир Сорокин рассказал Игорю Свинаренко.


ЛЮДИ И ЗВЕРИ

Мы встретились с писателем в ресторане «Махараджа» — главным образом потому, что Сорокин теперь вегетарианец, а такую еду индийцы готовят как никто. И она у них, кстати, считается нормальной, повседневной, а привычная европейцам там помечается как экзотическая: non-vegetarian. Сидим мы, читаем меню, в вокруг ходят смуглые белозубые красавцы-официанты.

— Что твои цыгане! — говорю я Сорокину. — Впрочем, цыгане как раз из тех краев к нам «понаехали».

— А я бывал в цыганском таборе, — откликнулся писатель. — Мой дед был лесником в Калужской области, в Людиновском районе. Я мальчиком туда ездил каждое лето. Те цыгане были, правда, уже осевшие, они жили в каких-то полуразвалившихся банях. Мы ходили с приятелями деревенскими с гитарами к ним по вечерам, сидели у костра, а цыгане нам кое-что исполняли.

— Happy end: они вас не украли. И мыла из вас не сварили.

— Нет, у нас были хорошие отношения. Были милые времена, трогательные преступления! Я вот вспомнил цыганскую поговорку тех времен: «Мора, сходи до прокурора, пусть поменяет конную кражу на карманную»,— сказал он и углубился в меню, тихо бормоча: — Страшный мир людей… Я мяса не ем…


— Да-да! Ты говорил, что скорей людей надо есть, а не невинных животных. А ты бы правда смог человечинки намять?

— Я думаю, что нет. Во-первых, я верующий человек и считаю каннибализм грехом.

— Понятно, что грех, но, кстати, где и как про это написано?..

Но он продолжает о своем:

— А потом, судя по рассказам, человечина — она не очень. Помню, в 90-х был сюжет про некоего питерского каннибала, жившего в большой коммунальной квартире. Так его сдали в милицию соседи. Им не нравился ужасный запах его варева. Оказалось, что современный человек — это довольно противное мясо, даже от запаха похлебки воротит…

— Раз уж мы заговорили об экзотической еде. На днях я беседовал с Вадимом Тумановым, старым зэком (он сидел при Сталине, а после дружил с Высоцким и добывал золото), так он рассказал, что они там в лагерях собачатину очень уважали. И Макаревич тоже ее любит, в Корее пробовал. Ресторатор Аркадий Новиков, даром что в учебке голодал и был служебным собаководом, не признается — говорит, не ел. А ел он лису, которая, по мне, та же собака.

— Лису я убивал, но не ел. Собак тем более — потому что я их очень люблю. Для меня легче человечину съесть, чем собаку.

— А как вышло, что ты стал собачником?

— Мой дедушка, о котором я говорил, жил практически в лесу, а где лес, там охота, собаки. Я с малолетства рос параллельно с этими животными. Это были большие мужественные охотничьи собаки, и они меня тогда заразили любовью к ним. Потом я втянулся в охотничье дело. Но в 22 года сказал: нет, хватит, не буду больше убивать.

— Насчет охотничьих собак понятно, это была у тебя первая любовь, но ты-то после этого чувства взял левретку. Как же так?

— Я не взял. Когда был в Японии, в мое отсутствие жене подарили левретку. Я когда узнал, по телефону негодовал: не очень люблю декоративные породы. К тому же жили мы тогда на двенадцатом этаже, а собака должна на первом жить. Я был уверен, что вернусь — и левретки не будет у меня дома. Вернулся, вошел в квартиру… И он, меня ни разу не видя, прыгнул мне на руки… и все. Залез в душу, можно сказать.

— В московских литературных кругах известно, что твой левретка лижет тебе ноздри. Это какая-то экзотическая ласка или стандартная среди собачников?

— Левретки, они вообще лизуны. У них обоняние в шестнадцать раз сильнее, чем у нас. Откуда у них внимание к ноздрям? Нос — это информационный канал, из хозяйского носа собаки получают огромное количество информации о человеке.

Владимир Сорокин

КЛАССИК?

— Мы уже привыкли читать у литературных критиков, что ты классик, первый русский писатель. Ты с этим смирился, привык к дифирамбам?

— Знаешь, я к слову «классик» спокойно отношусь, потому что все классики умерли. Другое дело, что я люблю делать литературные открытия, и я знаю, что открыл несколько новых языковых литературных месторождений. Застолбил их. Вот этого и достаточно.

— Чтоб быть классиком… Но, как бы то ни было, ты пишешь что хочешь, не реагируешь на критиков, у тебя большие тиражи и переводы, ты зарабатываешь литературой достаточно, чтоб чувствовать себя спокойно, и о тебе говорят непрестанно. Нравится, не нравится — остается только развести руками и признать, что ты серьезный писатель.

— Я не против такой классификации…

— Ну, я не литературный критик, как ты понимаешь.

— И слава Богу. Я к современным литературным критикам отношусь с подозрением.

— А меня больше кинокритики раздражают. Тебе не нравится кино? Зачем ругать? Иди сними лучше и покажи нам, чтоб мы знали, как надо.

— Несколько лет назад в таком пресловутом месте, как Дом кино, был показ фильма «4» по моему сценарию. Там, в частности, была снята оргия деревенских бабушек, которые по случаю смерти своего борова напиваются и танцуют голые на столах. Причем в фильме снимались реальные бабушки из деревни Шутилово под Новгородом. В жизни они покруче выступают, чем в этом кино. Так вот к режиссеру подошел человек и стал говорить: «Вы клевещете на русскую деревню!» Режиссер спросил: «Ты там был, в этой деревне? Нет. Тогда пошел на х…й». На этом полемика закончилась… Я готов выслушать серьезно мнение умного человека. Есть люди, которые помогают рассмотреть вещь, показывают то, чего сам не видишь.

— Приведи пример.

— Например, я написал «День опричника», и один приятель говорит мне: «Это же заговор такой!» Ну, как раньше заговаривали смерть в деревнях, чтоб она не пришла. Это заговор России, чтоб с ней не случилось такого. А я об этом даже не думал, когда писал! Я просто придумывал некую фантазию на тему Великой русской стены. Есть у нас люди, которые говорят, что надо отгородиться от Запада тлетворного и идти своим путем, у нас же все есть. Кроме демократии, да? Вот эту идею «отгораживания» я и попытался художественно реализовать. Если это случится, то Россия будет плыть только назад. Ее прошлое станет ее будущим. Наверно, для многих наших квасных патриотов наступит счастье, потому что время как бы остановится.

Россия по-прежнему остается непредсказуемым государством. Из-за того, что здесь не было идеологического водораздела между прошлым и будущим, у нас история может повторяться не только в виде фарса, но и в виде реальности. Для писателя это очень хорошо… Мы с Витей Ерофеевым, когда выпиваем где-нибудь в Европе, радостно поднимаем бокалы за Россию как за литературное Эльдорадо — здесь ведь чудовищные идеи-самородки валяются прямо под ногами. Но как гражданин я этому не очень рад.

— Мне кажется, что Ерофеев более коммерческий автор, чем ты. Ты серьезней относишься к текстам.

— Витю люблю, это мой здесь единственный литературный друг.

— А с Пелевиным ты не знаком?

— Знаком. Но последний раз я его видел пять лет назад в Японии.

— А, вы там лекции читали, что-то в этом роде?

— Нет, это был некий литературный фестиваль, где мы представляли Россию: Пелевин, Толстая, Акунин и я. Витя достаточно интровертный человек, он живет такой, в общем, достаточно неуловимой жизнью — видимо, это нужно ему.

— Это круто — когда тебя зовут в Японию. Представлять русскую литературу.

— Это было.

— Вот я в Японии подумал: ну зачем еще нужны инопланетяне? Берите японцев, они и так чужие и непонятные, с ними невозможно обмениваться человеческими эмоциями, они как будто не с нашей планеты.

— Да, там абсолютно Марс…

— Я помню, тебя звали американцы, тоже представлять русскую литературу, а тебя не пустили. Заставили в посольстве пересказывать, про что твои книги, услышанное им не понравилось, и тебе не дали визу. Прекрасная история. Ты там так и не был?

— Был.

— Важная страна в жизни.

— Да-да. Она, конечно, очень важная. Когда в Нью-Йорке едешь в метро, идешь по улице, то чувствуешь, что эти люди могут быть безвкусными, диковатыми, простоватыми, даже дебиловатыми, но в них живет некий демократический вирус. Это очень чувствуется. Такая бацилла демократии.

— Я бы даже сказал, что Америка — это лепрозорий демократии. Он построен людьми, которые, как чумные, кинулись на кораблях переплывать океан. Они просто отмороженные! Половина из них перемерла в пути, а кто остался, тем потом надо было покупать ружья и убивать индейцев, которые с тебя снимают скальпы. Это отбор людей с бациллой! У нас другой отбор: кто не зарезал барина и не убежал на Дон, тот стал русским, составил нацию,— бейте меня кнутом, и барин — отец родной.

— В общем, да… Эти бациллы демократии — я в хорошем смысле слова. Если бы всех ею заразить…

— …то некому было б работать на плантациях.

— Я бы очень хотел дожить до того времени, когда западные государства обозвали бы Россию демократической. Но я уверен, что не доживу.

— А надо дать бабок тому, кто там проводит замеры, и нас обзовут.

— Ну, я не столь циничен, как ты. У меня функциональный цинизм. Он в основном касается профессиональных дел, а не жизни.

Владимир Сорокин

ЦИНИЗМ

— Как говорил Есенин, будучи в Штатах, нет смысла жить на Западе, потому что там не перед кем открыть свою душу. А твой профессиональный цинизм, как мне кажется, в том, что ты и не собирался не перед кем открывать душу.

— Ну, в общем, да. Текст — одно, а душа писателя — другое.

— А люди писателя серьезно воспринимают! Они ждут, что ты душу откроешь! Они думают, что ты открываешь!

— Ну, вот посмотри на этот бокал с «Маргаритой». Он может быть красивей души стеклодува — это же разные вещи.

— Ну, стекло — оно мертвое, а слова же живые.

— Слова существуют на бумаге, а бумага — это что такое?

— Знаешь, на бумаге все что угодно может быть написано. И «я помню чудное мгновенье», и справка из поликлиники… Бумаги — они разные.

— Это некорректный пример. Литература — это что такое?

— Я как раз у тебя хотел спросить.

— Это когда некий писатель записывает на бумаге свои фантазии. Их печатают, и если они интересные, то люди начинают их читать и даже платят за это деньги писателю. Вот что такое литература.

— Но поскольку у нас жизнь во многом первобытная…

— Да.

— …то русский читатель в любом тексте, как мне кажется, ищет раскрытия души, ищет шаманства, камлания… А то, что ты говоришь, это касается западной литературы. Не скоро у нас такое будет возможно… Наши люди не за то платят деньги, чтоб писатель пописывал, а читатель почитывал.

— У меня очень простая позиция: литература ни в коем случае не должна ничему учить.

— Тут я согласен.

— Она может будить мысль в человеке. Она может вызывать некие эмоции. Она может выполнять роль наркотика или антидепрессанта. Это все зависит от качества фантазии!

— То есть вот такого накала и такой самоотдачи, чтоб Есенин вешался, тебе не надо?

— Я еще не закончил. Наши читатели отравлены литературой XIX века. Лев Николаевич Толстой очень убедительно умел описывать человеческий мир — так, чтоб читатели поверили. Человек читает и верит, что находится на Бородинском поле, он как будто видит, как ядром отрывает ногу Куракину. Кроме Толстого еще Достоевский и Гоголь решили, что могут учить людей жить, они подумали, что у них миссия. У них была такая амбиция. Это было ошибкой.

— Может быть, гениальной ошибкой.

— Да. Но Лев Толстой — не монах, не старец, живший всю жизнь в аскезе, так что учить человечество ему не стоило. Все, что он умел — это гениально записывать на бумаге свои фантазии.

— С этим позволь согласиться. Но вопрос не в том, чтоб учить жить, а в том, что безответственные фантазии не нужны, писатель должен отвечать за базар. Вот Пушкин был отмороженный, лез на рожон: пуля в живот, пенициллина нет — привет. Лермонтов — та же история. Ахматова радовалась, когда Рыжему делали биографию, судили его и ссылали. Тебе этого не надо? Ты бы не хотел, чтоб тебя, как писателя Аввакума, сожгли в срубе? Ты ближе к позиции «красного графа» Алексея Толстого, типа, я хочу хорошо писать и хорошо жить, не трогайте меня, у меня семья, пишу фантазии как могу? Он умер в шестьдесят с лишним в своей постели — Пушкин о таком и мечтать не мог. У тебя, значит, западная концепция? Написал, продал — и отдыхай…

— Западная концепция вполне нормальная. Если бы я жил в демократической стране…

— А чего ж ты не живешь? Тебя ведь звали. Хоть в Японию, хоть в Германию.

— Я жил в Германии… В 1992 году мне дали престижную стипендию, с тем чтобы я год жил в Берлине, в Шёнеберге. Дали мне квартиру восьмикомнатную. Я там прожил всего девять месяцев, и я не написал ни строчки за это время.

— О, русский писатель таки должен писать, питаясь силами родной земли!

— А ты знаешь, что «Мертвые души» написаны в Италии?

— Неудивительно. «Мертвые души» — это ж тоска смертная, занудство и социология, изложение коммерческих схем… То ли дело «Тарас Бульба», которого ты часто вспоминаешь как образец,— вот так надо писать, чтоб читатель слезу пускал.

— Надо, кстати, посмотреть, где написан «Тарас Бульба». Может, тоже в Италии? У русского писателя нет выбора — либо он пишет то, что хочет, либо не пишет вовсе. Если то, что хочет, то автоматически становится врагом русского государства. На Западе писатель — это профессия, а у нас — подрывной элемент, он подрывает основы государства.

— Ну и что с этим делать?

— Пример Алексея Николаевича Толстого нерелевантный, потому что Толстой присягнул советской власти сразу. И стал государственным человеком. Сталин сделал из писателей каких-то ужасных чиновников. Но сейчас у нас другое несколько время. Хотя некоторые бывшие советские писатели мечтают о возврате старого литературного совка… Сталин говорил, что писатель — это инженер человеческих душ. Я бы поправил: соцреалистических душ.

— А ты, кстати, инженер по образованию.

— Инженер-механик. Мой диплом был по задвижкам на нефтепроводах.

— Ну, значит, ты инженер-механик человеческих душ. И еще нефтяник — это очень тонко и актуально.

— Да. Нефтяник. Я был на практике в Баку. На заводе, где делают задвижки.

— Ты поймал нерв XXI века!

— Мы там пьянствовали, знакомились с местными девушками, но они почему-то были очень сдержанны.

— Вы просто мало денег предлагали.

— У нас их тогда вообще не было.

— С таким чутьем ты, короче, знал, куда вложить ваучеры: в нефтянку.

— Мне кажется, я их отдал теще… Нет! Вспомнил: мы их вложили в какой-то «Гермес». А потом я дал жене три тысячи долларов, она их вложила в «Чару», и деньги пропали. А насчет профессии нефтяника… Задвижка нефтепровода иногда мне снится.

— Снится? Ну да, она, наверно, похожа на женский орган. Открыл — закрыл, раздвинул — задвинул…

— Нет, задвижка — это скорее фаллический символ. Там же напор, давление десять атмосфер. Нефть — это сперма земли!

— Круто! Но и странно… Сперма — и дальше идет слово женского рода. Может, родовые воды?

— Может.

Владимир Сорокин

ДЕНЬГИ

— Если б ты не зарабатывал на жизнь литературой, то где бы ты работал?

— Это некорректный вопрос.

— Что значит некорректный? Ты же все-таки где-то работал, прежде чем стал знаменитым писателем?

— Я же художником-графиком был. Книги иллюстрировал. Получал в среднем двести рублей в месяц, причем не надо было куда-то ходить каждый день.

— А потом настал день, и ты спрыгнул.

— Это получилось само собой. Когда стали на Западе активно переводить. В конце 90-х.

— Какой у тебя общий тираж?

— Не знаю.

— Но тем не менее ты вышел на уровень — пишешь что хочешь, живешь литературой, на жизнь хватает.

— Ну, я не могу себе купить, например, вторую машину — нам с женой уже не хватает одной (Suzuki Grand Vitara). Кроме того, еще у меня есть скутер, на котором я езжу из Внукова на рынок.

ДЕНЬ ОПРИЧНИКА

— Ты был аполитичен, в молодости любил байку про то, что когда немцы входили в Париж, Пикассо рисовал яблоко, ну и прочие авангардные истории. И вдруг тебя прорвало! «Я обвиняю!», «Не могу молчать», глаголом жечь сердца.

— А Солженицын еще сказал: «Жить не по лжи».

— То есть ты играл себе, играл в постмодернистские игры, в аполитичность, а потом тебя прорвало. Прорезался политический пафос: ты стал жаловаться на нехватку демократии. Ты вдруг начал резать правду-матку. Очень интересный процесс! Ты заговорил не голосом персонажа, как обычно, а своим. Случился прокол, который у вашего брата описывается термином «влипаро».

— Да, это мой термин. Когда автор влипает в свой текст.

— Ты стал всерьез клеймить опричников. Ты играл, условно говоря, в пейнтбол, а потом бросил эту брызгалку с краской, взял «калаш» и пошел мочить. Не боясь, что тебе отстрелят башку.

— В какой-то мере да… Мне захотелось высказаться о настоящем. Захотелось просто! Накипело! Но на самом деле я этим занимался еще в 80-х. Писал антисоветские рассказы и отправлял их на Запад. Это были высказывания о том времени. Потом у меня был период, когда я занимался неким литературным экспериментом и получал от этого удовольствие. А теперь мне захотелось получить удовольствие от другого. Но я не думаю, что «День опричника» — это в чистом виде сатира…

— Не знаю, сатира или нет. Для меня это первая твоя книжка, написанная от души. «Одни пишут кровью и спермой, а другие мочой, причем приемка идет по весу». Кто-то из классиков сказал. У тебя на этот раз жидкости серьезные были потрачены.

— И еще было хорошо сказано французами: где пахнет говном, там пахнет жизнью.

— Ну… Никто тебя за язык не тянул.

Он смеется.

Владимир Сорокин

ГОВНО (лирическое отступление)

— В литературных кругах поговаривают, что ты реально пробовал говно. На вкус. Или это выдумки?

— Это журналюги раздули! Имидж главного русского калоеда вывалился из одной моей фразы…

— Фразы? Я думал, из книжки «Норма». Помнишь, там ребенок спрашивает: «Мама, зачем ты ешь какашки?» Она говорит: «Дурачок, это не какашки, а Норма». Помнишь?

— Помню, конечно. Но я о другом. Дело было в 1980 году. У меня родились девочки-близнецы. Я писал тогда «Норму», это было в Загорянке, на даче родителей жены. Тогда еще не было памперсов, только подгузники, помнишь? Я помогал жене — близнецы все-таки родились, дело очень хлопотное менять эти подгузники. Учитывая, что я описывал продукт, «норму», я должен был хотя бы почувствовать, что это такое. И я попробовал то, что было в подгузнике. Я это лизнул. И убедился, что это просто глина, а всю погоду делает запах.

— Ну, у детей все иначе, нежно.

— У взрослых я пока не пробовал.

— Давай выпьем за то, чтоб в нашей жизни было меньше говна.

— Да! Чтоб не есть «норму». Новая «норма», если б опять ввели, была бы иначе упакована.

— А сделана была бы в Китае, как всё сейчас.

ДЕНЬ ОПРИЧНИКА (продолжение)

— Значит, решил ты высказаться о современной России.

— Да. И я понял: то, что происходит сейчас здесь, требует некой новой формы описания.

— Более опасной.

— Опасной или нет, не знаю… «Опричник» — как раз попытка найти такую форму. Как-то накопилось… Я не планировал писать про опричника. Я тогда как раз закончил трилогию про лед. Приехал на дачу, привез своей собаке гостинец — мозговую кость, специально на рынке купил. Кинул ему эту кость на улицу, на снег, ну, чтоб он немного подышал воздухом и размялся. И я вижу, как он стал вихляться вокруг этой кровавой кости, которая была для него слишком большой,— это был такой танец под редкими снежинками… Я посмотрел на это — и через десять минут сел писать «Опричника».

— «Один день Андрея Даниловича».

— Когда я сел писать, то не думал об этой параллели. Только потом вспомнил, что уже был такой опыт.

— По другую сторону баррикад.

— Да. Ну и что с того? Мне кажется, книжка получилась.

— В общем, вспомнил молодость. И снова выступил с крамолой.

— Когда я принял решение разрешить печатать свою книгу «Очередь» в Париже, это был 1984 год. Тогда московскую гэбуху возглавил Федорчук с Украины. К тому времени серьезные диссиденты были уже вычислены и вычищены и наконец дошла очередь до нас. До людей нашего круга, которые не были настоящими диссидентами…

— А так, вялая антисова.

— Да. Да. Ну, печатались на Западе — вот и все наши преступления… Дмитрий Пригов, Виктор Ерофеев, Женя Попов, Илья Кабаков, Эрик Булатов, Лев Рубинштейн…

Начались обыски. Нас стали вызывать. И вот я случайно узнал от чекистов, что они ничего не слышали про мою книгу в Париже! Они не знали, что у меня выходит книга на Западе! Я лишний раз убедился, что гэбуха, как и все советские заведения, работает слишком медленно.

— Если б приватизировали, то быстрей бы работали.

— Через год вышла книжка, но уже началась перестройка.

ЛЕДЯНОЙ МОЛОТ

— Известно, что ты начал писать после того, как тебя в детстве стукнуло по башке. Что это было — драка, кирпич упал?

— Нет, это была более литературная история. Мы жили в Быково, в двухкомнатной квартире, мне было три года. Оставшись один в комнате, я попытался залезть на письменный (!) стол отца, опираясь при этом на батарею. И сорвался, и напоролся на кран батареи, это был такой острый штырь без вентиля. Я закричал и потерял сознание. Мать выглянула — и сняла меня с крана. Рану зашили. Я помню, что до этого все было серо, а сразу после у меня появились некие цветные видения, фантазии… Я очень хорошо помню, что в школе все было серость, и на уроке садился на заднюю парту, лепил там из пластилина крокодилов и разговаривал с ними. Я был очень живой, непоседливый… И считался нарушителем дисциплины.

— Так им и остался. «Опричники», понимаешь…

— Да… Я был очень возбужденным ребенком, постоянно болтал, дурачился, выдумывал, танцевал. Успокоился я где-то в институте — когда попробовал писать. Это как бы затормозило меня.

— Да… Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон.

— Батарейный кран.

— Но в итоге таки Аполлон. Это столкновение с краном — его можно сравнить с ударом ледяного молота? (В трилогии про лед избранных били по груди ледяным молотом, и они начинали говорить сердцем. — Прим. авт.)

— Интересно… Я не думал об этом. Но, наверно, что-то есть…

— Ты написал про этот молот — и сам стал писать душевно. Ушел от хладнокровных текстов. Ты вышел из башни к нам, простым людям от сохи.

— Когда вышел «Лед», меня узнала парикмахерша и спросила: «А если ударить таким молотом в грудь, правда, что сердце заговорит?» Я сказал ей, что пока не пробовал.

— Но на самом деле именно это с тобой и случилось.

— Наверно…


.
Tags: интервью, фотографии
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments