?

Log in

Previous 25

Apr. 23rd, 2017

pavel_herc

скока лет прошло, теперь уже не стыдно

Пытаясь подражать Владимиру Сорокину. Павел Херц.

«Следующая станция «Соколинская» - хрипло произнес репродуктор. Виталик оторвался от книги и потянулся. За окном электрички сначала медленно, а потом все быстрее замелькали тусклые подмосковные фонари. Он закрыл книгу, загнув уголок недочитанной страницы, и спрятал ее в рюкзак. Поднялся со скамейки и протиснулся между  дремлющими пассажирами. В тамбуре было пусто. Он прислонился плечом к стенке и стоял так, покачиваясь вместе с вагоном и обдумывая прочитанное. Поезд сбавил ход и остановился. Двери открылись, но никто не зашел и не вышел. Большинство пассажиров  ехало до следующей станции. Туда же ехал и Виталик. Он проверил молнии на рюкзаке и надел его на оба плеча. Достал из кармана вязанную шапочку и плотно натянул ее на голову. В тамбур начали выходить люди. Когда электричка остановилась на «Ровонке», из полного тамбура в вагон тянулась  длинная очередь выходящих.  Двери открылись, и Виталик шагнул в темноту.

Быстрым шагом  он направился  к лестнице с платформы.  Впереди оказался только паренек в кожаной кепке, но и его Виталик обогнал, перейдя на бег, как только лестница кончилась. Он не глядел в сторону электрички, но чутко прислушивался к издаваемым ею звукам.  Вот раздалось шипение и стук закрываемых дверей.  Пробежав метров тридцать до конца платформы, Виталик кинулся по протоптанной тропинке к переходу через рельсы. Когда он перепрыгнул второй рельс, электричка, коротко взревев, тронулась с места. Оглянувшись, Виталик убедился, что из спустившихся с платформы по лестнице, перед электричкой успел проскочить он один. Впереди были только те пассажиры, кто спрыгнул с платформы прямо перед носом электрички. Виталик  глубоко вздохнул и задержал дыхание. Коротко выдохнул, хрустнул плечами  и двинулся вперед быстрым шагом.

Дорога к автобусной остановке  шла вдоль платформы, между рядами пустых и темных сейчас торговых рядов привокзального рынка. Резко пахло какой-то гнилью. Впереди маячили силуэты. Их было всего четверо.  На ходу Виталик вытащил из внутреннего кармана длинное шило с деревянной ручкой и снял с металлического жала скрученное из газеты подобие ножен.

Последней шла невысокая девушка в короткой дубленке и светлой вязаной шапочке. Виталик догнал ее и, не останавливаясь, плавным движением, похожим на упражнение у-шу,  вдвинул шило чуть левее позвоночника. Девушка не издала ни звука, ее тело, продолжая двигаться по инерции, мягко упало вперед, соскользнув с острия.  Шагов через пять Виталик догнал второго. Это был работяга в кроличьей шапке и китайском пуховике. Подойдя сзади и чуть левее, Виталик правой рукой с шилом ударил его в шею, под левой скулой. Мужик издал  легкий хрип и споткнулся. Не вытаскивая шила,  Виталик  повалил его вперед и вправо, отдернув руку, когда тело уже уверенно падало.  Еще до того, как голова работяги стукнулась об асфальт, он в два прыжка догнал третьего. Молодой парень в кожаной куртке, с портфелем, похожий на клерка шел очень быстро,  наверняка торопился на маршрутку. Виталик обогнал его слева, одним движением развернулся на пол-оборота вправо и ударил парня в грудь. Сразу же выдернул шило, продолжая быстро идти вперед. Парень довольно громко вскрикнул, но это было уже не так важно – оставался всего один.  Это был здоровенный мужчина, на полторы головы выше Виталика. Он не услышал крика и уверенно двигался к выходу с рынка. Оценив его размеры и вес, Виталик взял шило двумя руками и, коротко разбежавшись, вонзил его по рукоять в то место, где шея переходила в спину, вложив в удар весь вес своего тела. Мужчина пошатнулся, но не упал, а еще секунд пять пытался руками достать Виталика, практически висящего на его спине. Потом колени у него подломились, и он повалился лицом на грязный лед у прилавка. Виталик упал ему на спину, но сразу же вскочил, рывком выдернул шило, и быстро пошел к выходу с рынка. На ходу он осмотрел шило, убедился, что на деревянную рукоятку не попала кровь, и, снова  надев на жало самодельные ножны, убрал его во внутренний карман.

Выйдя из темноты пустого рынка к тусклому свету привокзальной площади, Виталик  свернул к платформе, поднялся на нее по боковой лесенке и подошел к большому жестяному плакату, прикрепленному на фонарном столбе. На плакате в примитивистской манере были изображены приближающаяся электричка и черный силуэт, прыгающий с платформы прямо ей под колеса. Надпись  гласила «ПРЫГАТЬ С ПЛАТФОРМЫ ОПАСНО!» Виталик достал из кармана ключи и, открыв малюсенький ножик-брелок, процарапал на плакате еще четыре черточки вдобавок к длинному ряду уже имеющихся.

Apr. 21st, 2017

jewsejka

Владимир Сорокин МАНАРАГА (аудиокнига)



Автор: Сорокин Владимир
Название: Манарага
Исполнитель: Горевой Михаил
Год издания: 2017
Качество: mp3, vbr, 96 kbps, 44 kHz, Joint Stereo
Размер: 298,55 MB
Длительность: 7:05:27

ВКонтакте

Apr. 19th, 2017

jewsejka

Дарья Ефремова // газета "Культура" (духовное пространство русской Евразии), 12 апреля 2017 года



Забрать все книги бы да съесть

В новом романе «Манарага» Владимир Сорокин размышляет о ценности настоящей, отпечатанной на бумаге литературы через модную кулинарную метафору. Книга у него не только элитарная «пища», но и метафизическая сущность, портал в мистическое двоемирие — всякий вкусивший запретного плода впадает в безумие.

Ритуальная магия в духе доавраамических культов: уничтоженные фолианты передают свою силу, а заодно и сюжетное фаталити их «съевшим». Так, заказавшие ужин на Булгакове вытворяют фортели в духе Бегемота и Коровьева, а холеные спутницы богатого немца, вкусившие «Идиота», плотоядно сверкают глазами, как Парфен Рогожин, и взбудораженно лопочут: «Сюзанна, ты чувствуешь запах ста тысяч, брошенных в огонь Настасьей Филипповной?», «Ах, в этой рыбе привкус безумия!». Хорошо знакомый сорокинскому читателю хронотоп — недалекое будущее с вживленными чипами и супергаджетами, мир, практически свободный от оков генетики: пластическая хирургия шагнула так далеко, что можно менять и рост, и цвет глаз, мало что мешает принимать зооморфные формы. Был бы триллер, постмодернистский «киберпанк», да еще и с аллюзиями на Брэдбери, если бы в истории о закосневшем обществе потребления («эпоха Гутенберга, завершившаяся полной победой электричества») не считывалась тонкая ирония сноба.

«Бумажные дрова» полыхают весело и задорно, коленкоровые переплеты высекают аппетитную искру, «милая буржуазная публика» смеется и хлопает в ладоши — это ли не ответ «брадатым авгурам», еще в цветаевские времена пытавшимся сделать даже из самого живого, свободолюбивого поэта статую командора, не упрек ли начетницам-марьиваннам, сводящим противоречивые миры и антимиры русского романа к выхолощенным нравоучительным схемам, а душевные порывы, мысли и чувства героев — к занудным «образам»? Проглотить книгу, не прочитав, пробежать по диагонали, бесконечно упуская суть, — уж не лучше ли вдохнуть дымка корежащихся в огне страниц? — читается между строк в «Манараге».

«Всю классику и моя умная блоха знает наизусть: сюжет, биография автора со всеми подробностями, дата выхода», — говорит герой, шеф-по-вызову, повар с тремя звездами (book’n’griller) Геза Яснодворский. Сын гуманитария, внук стоматолога, правнук адвоката, праправнук раввина, он не сомневается — «только если ты любишь книгу по-настоящему, она отдаст свое тепло».

Брэдбери «сжигал» книги на полном серьезе: с кровью и слезами. «451 градус по Фаренгейту» — антиутопия оруэлловского розлива. В «счастливом» обществе, где все только и делают, что развлекаются, библиоклазмы проводились из тех же соображений, которыми руководствовались епископы средневековых Соборов, бросавшие в огонь апокрифы, сочинения еретиков и талмуды. Нет книг, нет споров. Да и вообще, «кто знает, что может стать очередной мишенью хорошо начитанного человека» — учит молодого «пожарного» Гая Монтэга старший товарищ. Гай уходит в читающее подполье, чтобы сохранить остатки печатного слова для потомков. Светлый, успокоительный финал.

У Сорокина книги любят — о них много говорят, их смакуют, в них «разбираются». Повар, сколотивший состояние на стейках и устрицах на русской классике, — по-своему художник. Ни за что не станет готовить на писателе второго ряда или северном детективе XXI века про «сто пятьдесят оттенков посредственности». Только штучный товар с буквами, набранными пальцами со свинцовых матриц, переплетами, хранящими следы кропотливой работы, с непередаваемым запахом: книга должна пахнуть, как оригинальная, неповторимая вещь. Book’n’griller — высокое искусство и сверхдоходный нелегальный бизнес. Во времена, когда печатаются только деньги, великие тексты не болтаются где-нибудь в Сети или в айклаудах, — осязаемые, предметные, они покоятся в закрытых хранилищах, и, разумеется, их не просто добыть. Впрочем, дивиденды от осетрины на Достоевском и куриных шеек на «Одесских рассказах» Бабеля в разы превышают стоимость самого экземпляра, так что повара-по-вызову — творческая элита, закрытая каста, не лишенная едкой профессиональной зависти и больших амбиций.

«Художественная литература — дело хорошее, пора Кухне обратиться и к священным книгам», — размышляет гуру индустрии Анри, потрясая мощной дланью с вытатуированным на ней бородатым козлом с голубой розой в зубах. Начать лучше с древних текстов, к примеру, с зороастрийской «Авесты». Голландцы уже спроектировали под нее специальную печь. Скоро — открытие ресторана: джентльмены в смокингах, дамы в бриллиантах и живородящих соболях, мистические ритмы Древнего Востока. Этот разговор происходит в пещерах Манараги. Гора на Северном Урале в полторы тысячи метров высотой. Ущелье, оборудованное как премиум-отель (бассейн с горячими ключами, спальни, роскошная кухня, девочки-азиатки), становится порталом в иные миры, борхесовским Алефом. Здесь Геза видит свое будущее — вплоть до гроба с разложившимися останками, рассуждает о жизни и тлене, пытается что-то цитировать из классики, пьет, курит сигары, отчаивается, ползет на коленях к Льен и Тяу, поливая слезами юные чресла. Повар раздавлен. Высокому искусству суждено погибнуть, на смену book’n’griller идет общедоступный фастфуд на дешевой беллетристике. Вот и самому Яснодворскому приходилось обслуживать итало-трансильванскую мафиозную свадьбу, готовя на хоррорах и детективах XX века: «Азазель», «Умри тяжело», «Ребенок Розмари». Воодушевленный гонораром, унижения «большой художник» не заметил — об этом ему напомнила умная блоха, гаджет, настроенный на психоэмоциональный лад владельца и сообщающий о тех мыслях, которые человек хотел бы скрыть даже от себя. Трансильванцы повара избили: под глазом фонарь, шишки на голове, во рту привкус крови. Издержки профессии. Что, впрочем, уже неважно. Великие романы съедены, осталось довольствоваться мелочовкой. Грядет настоящий духовный голод, без книг нечего есть.

jewsejka

... // "Business Class", №13(617), 17 апреля 2017 года



«Манарага» Сорокина: пророчество о судьбе печатной книги или роман, наполненный самолюбованием

Business Class выбирает самые резонансные фильмы и книги, выпущенные на минувшей неделе, и представляет два противоположных взгляда на них. Читателям остается определиться, на чьей они стороне.

ЗА

Есть чувство, что Сорокин очень долго ждал подходящего момента для публикации «Манараги». Книжная реальность должна была совместиться с обыденностью, тем самым напомнив читателю, что от сорокинского вымысла до нашего с вами «сегодня» — один шаг. Даже не шаг — шажок.

Этот момент наступил — книжное слово само по себе стало чем-то редкостным: мельчают тиражи бумажных изданий, авторы, критики и читатели мигрируют в интернет, литература превращается в умирающее искусство, а вскоре может и вовсе превратится стать памятником. В «Манараге» Сорокин десантирует нас в отдаленное будущее, где, как и ранее, мы встречаем разнообразную неописуемую дичь (умные блохи, живородящий мех, аудиоголограммы), однако суть угадывается легко — это век высоких технологий, в котором чтение и прочая интеллигентская заумь все дальше отступает перед напором технологий и прогресса.

Главный герой работает на поприще book’n’grill — он готовит изысканные блюда на огне горящих книг. Дело, конечно, не в том, что в отдаленном будущем наметился дефицит горючих материалов — просто это такая подпольная мода и «фишка». Фазаньи сердца на огне из фолиантов Достоевского, осьминожьи щупальца на рукописях Оруэлла, шашлык на полыхающем Сервантесе, — теперь это называется чтением и оплачивается толстыми пачками денег. Метафорические намеки Сорокина вполне понятны: коммерциализация литературного труда однажды превратит печатное слово в элемент тематических вечеринок, в этакий книжный косплей — его участники делают вид, что разбираются в литературе, но на самом деле она нужна им только для того, чтобы удовлетворить свои физические потребности.

Сорокин изящно изобретает конфликт эксклюзивного book’n’grill с теми, кто хочет вывести это запрещенное «искусство» в массы и, условно, печь блины на сборниках рассказов Зощенко. Лаконичность и доходчивость идеи обуславливают крайне малый объем и динамичность повествования. Книга умещается в пару вечеров и является, возможно, одной из самых прозрачных (в плане смысловой конструкции) вещей у Сорокина. Вероятно, это сделано для того, чтобы сделать посыл книги как можно более доступным. Сорокин, писатель-космополит, который своим творчеством как бы дистанцируется от какой-либо конкретной национальной принадлежности, проявляет обеспокоенность за общемировую судьбу писательского дела. Может быть, нам не грозят умные блохи и живородящий мех, но что касается писательского мастерства, то оно на грани глубокого забвения. И спасти его под силу тем, кто будет читать хорошую литературу. Например, Владимира Сорокина.

ПРОТИВ

У Сорокина, одного из столпов современной российской прозы и одновременно ее главного отщепенца, есть привычка укорять все сущее в несовершенстве. Его тексты одним своим видом вменяют в вину читателям недостаточную эрудированность, критикам — ограниченность суждений, коллегам — слабоумие, а предшественникам — перегибы в стилистике. Сорокин, как бы заявляют его тексты, — единственный и неповторимый. Все, что кроме него, — лишь бэкграунд. Вероятно, вся история русской литературы целенаправленно двигалась к моменту, когда Сорокин воссияет, и после этого само это понятие — «русская литература» — лишится своего смысла, потому что это будет литература Сорокина.

Сорокина можно вынести любым — ерничающим, скучным, повторяющимся, категоричным, но самодовольство автора каждый раз становится последней каплей, после которой читать его книги становится настоящей пыткой. Вот и в этот раз: «Манарага», заметим на берегу, не самый худший экспонат музея одного писателя — текст, хоть и занятно написанный, отравлен ядом самолюбования и одновременно печали отвергнутого гения.

«Занятно» не означает сильно. Были у автора и гораздо более интересные вещи. Занятно — в том смысле, что на какое-то время роман окажется в центре вашего внимания и даже покажется недурным. Но как только речь в книге зайдет о других творцах (а произойдет это очень скоро), станет очевидным, что своим традиционным ерничаньем и издевками Сорокин изо всех сил старается замаскировать собственную усталость от пера.

Перепадет, кстати, всем, начиная от Толстого и заканчивая Прилепиным. Мнится, что за пределами «расстрельных списков», которые, должно быть, уже давно составлены у нашего литературного самодержца, окажется лишь одна фамилия. Вы понимаете, что это за фамилия.

Роман построен на одной-единственной метафоре и, по сути, состоит из отдельных эпизодов, раскрывающих быт и смысл существования мастера book’n’grill. Интрига оживает под конец, когда поварское братство командирует главного героя на уничтожение змеиного гнезда тайной организации, желающей заполонить рынок книжным контрафактом. Читателю так и не разъяснят, кто здесь хороший, а кто злой, поэтому ожидать определенности от финала не стоит. Это добавит топлива в общий котел раздражения — фанаты сорокинского творчества, впрочем, в этот момент могут ехидно вставить, что книга, как и было задумано, никого не оставит равнодушным. Что ж, пусть будет так, однако ощущение зря потраченного времени у вас все равно останется.

jewsejka

Serguei Parkhomenko // "Facebook", 17 апреля 2017 года

* * *

Вот такое заявление солидарности с журналистами «Новой газеты» и «Эха» опубликовано сегодня за подписями большой группы журналистов, литераторов, ученых. Посмотрите на подписи — увидите там много замечательных имен. Мне кажется, это важное событие, что все эти люди смогли объединиться, чтобы высказаться по поводу который показался важным для каждого из них, — и в момент, который все они считают решительным.

Собственно, это заявление — первая совместная акция большой группы активных граждан, намеренных учредить новую ассоциацию, задачей которой будет защита свободы слова в России. Мы считаем эту свободу — базовой, важнейшей из демократических свобод. Мы считаем это своим неотъемлемым гражданским правом: право говорить свободно, иметь свое мнение и высказывать его, не оглядываясь ни на чью «начальственную» волю.

Пока эта ассоциация в качестве рабочего названия взяла себе имя «Свободное слово». Посмотрим, приживется ли.

Никто не мог предположить, что начинать работу придется вот так — по такому мрачному поводу, когда звучат вот такие угрозы. Ну что же, это не наш выбор.

* * *

Мы, члены «Ассоциации Свободное слово» — писатели, журналисты, деятели культуры, ученые — крайне обеспокоены угрозами, поступающими в адрес наших коллег, журналистов «Новой газеты», опубликовавшей на своих страницах материалы о массовых задержаниях, пытках и внесудебных расправах над жителями Чечни.

Мы полагаем, что угрожающе-агрессивная реакция на журналистскую работу, прозвучавшая 3 апреля на многотысячной встрече в Центральной мечети Грозного, неприемлема в цивилизованном обществе и должна быть оценена с точки зрения российского права.

Отсутствие должной реакции со стороны правоохранительных органов и руководства страны повлекло за собой очередные угрозы — на этот раз в адрес журналистов радио «Эхо Москвы», вступившихся за своих коллег из «Новой газеты».

Чем заканчиваются такого рода угрозы мы хорошо помним. Нерасследованные убийства Анны Политковской и Натальи Эстемировой, неспособность следствия и суда провести полноценный процесс по делу об убийстве Бориса Немцова, заставляют нас с особой тревогой следить за развитием этой ситуации.

Мы требуем от правоохранительных органов и от Прокуратуры РФ дать должную правовую оценку действиям, направленным на возбуждение ненависти и вражды к журналистам, выполняющим свои профессиональные обязанности, и решительно пресечь постоянно предпринимаемые в последнее время попытки заменить правовые основы Российской Конституции какими бы то ни было пережитками обычного права или религиозными догмами.

Надежда Ажгихина, журналист
Светлана Алексиевич, писатель
Александр Архангельский, писатель
Дмитрий Бавильский, писатель
Елена Баевская, переводчик, преподаватель
Ирина Балахонова, издатель
Нуне Барсегян, писатель, психолог
Леонид Бахнов, писатель
Ирина Богатырева, писатель
Татьяна Бонч-Осмоловская, писатель
Марина Бородицкая, поэт, переводчик, детский писатель
Алла Боссарт, писатель
Ольга Варшавер, переводчик
Дмитрий Веденяпин, поэт
Марина Вишневецкая, писатель, сценарист
Владимир Войнович, писатель
Сергей Гандлевский, писатель
Алиса Ганиева, писатель
Александр Гельман, драматург
Кристина Горелик, журналист
Варвара Горностаева, издатель
Марк Гринберг, переводчик
Наталья Демина, журналист
Виталий Диксон, писатель
Ольга Дробот, переводчик
Евгений Ермолин, критик, историк культуры
Виктор Есипов, поэт, литературовед
Георгий Ефремов, поэт, переводчик
Наталья Иванова, писатель, критик
Александр Илличевский, писатель
Игорь Иртеньев, писатель
Геннадий Калашников, поэт
Павел Катаев, писатель,
Ирина Кравцова, издатель
Геннадий Красухин, литературовед, писатель
Майя Кучерская, писатель
Александр Ливергант, переводчик
Наталья Мавлевич, переводчик
Алексей Моторов, писатель
Владимир Мощенко, писатель
Антон Нечаев, писатель
Леонид Никитинский, журналист
Сергей Пархоменко, журналист
Григорий Пасько, журналист
Николай Подосокорский, филолог, литературовед
Александр Подрабинек, журналист
Алеша Прокопьев, поэт, переводчик
Мария Рыбакова, писатель
Зоя Светова, журналист
Ольга Седакова, писатель
Алексей Слаповский, писатель
Владимир Сорокин, писатель
Владимир Сотников, писатель
Татьяна Сотникова (Анна Берсенева), писатель
Ирина Стаф, филолог, переводчик
Любовь Сумм, переводчик
Лев Тимофеев, писатель
Людмила Улицкая, писатель
Елена Фанайлова, поэт, журналист
Игорь Харичев, писатель
Алексей Цветков, писатель, эссеист
Григорий Чхартишвили, писатель
Алла Шевелкина, журналист
Татьяна Щербина, поэт, эссеист
Сергей Яковлев, писатель
Александр Ярин, переводчик

jewsejka

ОБЪЯВЛЕН ДЛИННЫЙ СПИСОК ПРЕМИИ «БОЛЬШАЯ КНИГА» // 18 апреля 2017 года



ОБЪЯВЛЕН ДЛИННЫЙ СПИСОК ПРЕМИИ «БОЛЬШАЯ КНИГА»

18 апреля 2017 года Совет экспертов Национальной литературной премии «Большая книга» объявил Длинный список двенадцатого сезона премии. В него вошли 34 произведения.

Председатель Литературной академии премии, директор Государственного литературного музея Дмитрий Бак отметил: «Длинный список – это коллекция «избранного». «Большая книга» отличается от других премий тем, что это не только собственная оценка отдельного эксперта, но месяцы литературных обсуждений и даже споров».

В этом году Совет экспертов, в составе которого работают заместитель главного редактора журнала «Новый мир» Михаил Бутов, ответственный секретарь журнала «Знамя» Елена Холмогорова, филолог, издатель, заместитель главного редактора журнала «Октябрь» Алексей Андреев, филолог и редактор Алексей Михеев, писатель Александр Сегень, театровед, литературный критик Дмитрий Самойлов, прочитали свыше двухсот произведений. В «Длинном списке» ― работы авторов из Санкт-Петербурга, Подольска, Екатеринбурга, Смоленска, Ногинска, Рима, Москвы, Нью-Йорка, Бостона, Саарбрюккена, Омска.

Литературный критик, член Совета экспертов литературной премии «Большая книга» Дмитрий Самойлов отмечает: «Определенно в Длинном списке этого сезона малоизвестные «имена» смогут составить конкуренцию именитым писателям. У многих молодых авторов серьезные перспективы и они пойдут дальше».

Михаил Бутов поясняет: «В список вошли те, кто “зацепил” самые болезненные точки современности»
Правом номинировать лучшие произведения воспользовались сами авторы, члены Литературной академии, средства массовой информации, в частности, журналы «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Сноб», «Волга», «Новый мир», издательства, в числе которых «Вече», «АСТ», «Эксмо», «Лимбус Пресс», "Азбука-Аттикус", Corpus, «Молодая гвардия», «РИПОЛ классик», "Бослен" «Яуза», а также творческие союзы.

Впереди самая напряженный период для Совета экспертов время – формирование Списка финалистов, который будет объявлен, по традиции, в мае на Литературном обеде.

Сергей Авилов. В.Н.Л. (Вера. Надежда. Любовь)
Ольга Брейнингер. В Советском Союзе не было аддерола
Юрий Буйда. Покидая Аркадию
Андрей Волос. Должник
Александр Генис. Обратный адрес
Михаил Гиголашвили. Тайный год
Лев Данилкин. Ленин. Пантократор солнечных пылинок
Дмитрий Данилов. Сидеть и смотреть
Ксения Драгунская. Колокольников-Подколокольный
Борис Евсеев. Казненный колокол
Олег Ермаков. Песнь Тунгуса
Шамиль Идиатуллин. Город Брежнев
Анна Козлова. F20
Владимир Кравченко. Не поворачивай головы. Просто поверь мне
Павел Крусанов. Железный пар
Виктория Лебедева. Без труб и барабанов
Игорь Малышев. Номах
Александр Мелихов. Свидание с Квазимодо
Вадим Месяц. Стриптиз на 115-й дороге
Дмитрий Новиков. Голомяное пламя
Виктор Пелевин. Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами
Александра Петрова. Аппендикс
Андрей Рубанов. Патриот
Дина Рубина. Бабий ветер
Алексей Сальников. Петровы в гриппе и вокруг него
Сергей Самсонов. Соколиный рубеж
Алексей Слаповский. Неизвестность
Владимир Сорокин. Манарага
Владимир Сотников. Улыбка Эммы
Анна Старобинец. Посмотри на него
Андрей Тавров. Клуб Элвиса Пресли
Сергей Шаргунов. Катаев: «Погоня за вечной весной»
Рукопись №85. Забытое слово
Рукопись № 150. Неистория

Apr. 16th, 2017

jewsejka

Евгения Риц // "Jewish.ru", 13 апреля 2017 года



Укус блохи Сорокина

Тёмные века Исламской революции миновали, мир ещё наводнен беженцами и солдатами, но в целом люди выдохнули и переживают Ренессанс. Еду теперь готовят на кострах из раритетных книг. Евреи здесь на высоте: форшмак на Шолом-Алейхеме, гефилте фиш на «Одесских рассказах» Бабеля. Таким Владимир Сорокин рисует мир будущего в своем новом романе.

Действие нового романа «Манарага» Владимира Сорокина разворачивается в уже привычном для его читателя мире ближайшего будущего. Этот мир выстраиваетcя ещё с романа «День опричника» 2006 года, а может, и с «Голубого сала», вышедшего в 1999-м, хотя тогдашняя модель сорокинского будущего была несколько иной. В «Манараге» мы видим мир после Исламской революции, время, которое сам Владимир Сорокин определяет как Ренессанс, переходящий в барокко. Человечество мы тоже видим изменившимся, в том числе и физически. В «Манараге» присутствуют и зооморфы из «Теллурии», и великаны из «Метели», но и обычные люди заметно мутировали — правда, не под влиянием биологии. От планшетоподобных «умниц» из предыдущих романов почти все отказались, ведь прогресс на месте не стоит. Теперь все пользуются «умными блохами» — кибернетическими устройствами, вживляемыми в тело, в основном в уши и в рот, к мозгу поближе.

«— Как сказал Ленин, революция не делается в белых перчатках.
— Ленин? Это кто?
— А… ты же без блох. Был такой русский революционер
».

У главного героя «Манараги» Гёзы Яснодворского таких блох три, ведь с его экзотической, опасной и высокодоходной профессией book’n’griller слишком много всего требуется знать — и о кухне, и о литературе, да и вообще всего не упомнишь. Вook’n’grill — новое модное развлечение, приготовление еды на раритетных книгах. Впрочем, не раритетных книг и не осталось — «Слава Огню, уже давным-давно встал и ржавеет мировой печатный станок. Эпоха Гутенберга завершилась полной победой электричества». С нашей точки зрения, это выглядит кощунством, напоминает о нацистских книжных кострах, об антиутопии Рэя Брэдбери. В мире «Манараги» это отнюдь не так.

Жители нового мира — не безграмотные варвары. Напротив, есть у них и своя, цифровая литература, настолько своеобразная, что напечатанной на бумаге её представить трудно, хотя уровень её, судя по приведённому в романе отрывку, весьма высок. Ещё бы, писал-то этот отрывок Владимир Сорокин! Есть и понимание «прекрасного» в литературе прошлых веков — на постсоветском «валежнике» еду никто не жарит, даже Горький за второй сорт идёт. Да и ужасы с мистикой, даже самые качественные, только для бандитских свадеб годятся: «Раз в жизни позволительно пожарить и на пошлятине, но только не на литературе второго сорта…»

А что же евреи, народ Книги, в этом мире горящих книг? Они — мы — и на этот раз выжили и неплохо поживают. Сам Гёза — «сын гуманитария, внук стоматолога, правнук адвоката, праправнук раввина». Один из самых уважаемых поваров кухни book’n’grill — её старейшина Абрам. «Абрам читает только на идише, у него давно уже постоянная клиентура, сложившийся круг, который он не расширяет. Евреи и не только евреи платят ему огромные гонорары. О его форшмаке и куриной печенке на Шолом-Алейхеме ходят легенды. Каждое чтение он сопровождает специфическим пением с цитатами, причитаниями и подтанцовкой. Он большой артист. В Кухне он заведует финансами».

Если с Шоломом-Алейхемом примерно понятно — что на нём жарить и кому, то с Бабелем есть некоторая путаница, впрочем, для всех участников Кухни скорее выгодная — он и еврейский писатель, и русский, и советский. Словом, клиенты найдутся, меню тоже. Здесь Владимир Сорокин делает изящный жест в сторону извечного спора — русский писатель или русскоязычный. Теперь в этом споре выигрывают все, кроме злосчастных книжных экземпляров. Сам Гёза, специализирующийся на русской литературе — «осетрина на Идиоте, морской чёрт на Зощенко», — тем не менее отправляется «жарить на Бабеле» к типичным персонажам «Одесских рассказов». Это семья ювелиров, которая переборщила с изготовлением бриллиантов на молекулярном принтере и теперь вынуждена жить на корабле: к какому берегу ни пристань — везде арестуют. История, к которой приурочена вечеринка на «пьяном корабле», тоже настоящий одесский рассказ, правда, уже не времён Бабеля:

«Дорогие мои, сегодняшний ужин не совсем обычный. Наш дорогой саба решил устроить нам праздник. Вы слыхали про book’n’grill? Это модная хрень, которой увлекается богема. Но дело не в ней, а в нашем любимом дедушке. Он родился, как вы знаете, девяносто два года назад в советском городе Одессе. Тогда окончилась Вторая мировая война, наш саба рос в тяжелые годы. Я был мальчиком, как Авигдор, когда саба рассказывал мне про продуктовые карточки, очереди за хлебом, нищету. И в один прекрасный день, на Песах, семье сабы улыбнулось счастье: они достали курицу. Тогда это было чудо. Из головы, ног и костей они сварили бульон, из мяса приготовили тефтели, а из печени, сердца, жира и кожи, снятой с куриной шеи, бабушка приготовила гефилте гелзеле. Одну-единственную, на всю большую семью. <…> Так вот, дорогие мои, сегодня наш саба делает нам подарок — модный book’n’grill, гефилте гелзеле на "Одесских рассказах" Исаака Бабеля. В юности это был любимый писатель сабы, мы с Эсти тоже его когда-то прочли. Вы его не знаете, но ваши блохи вам подскажут».

Не всем клиентам Гёзы приходится пользоваться блохами, чтобы понять, «на ком» они сегодня ужинают. Среди них не только читатели, но и писатели попадаются — например, зооморф, жарящий кусок собственной плоти на своём же неоницшеанском трактате. Переживать за него не стоит — на месте отрезанной мышцы сразу вырастает другая, а в голове — идеи новых книг. Другой клиент Гёзы — новый Толстой, чьи труды напоминают не только тексты Толстого старого, но и сорокинскую «Метель».

Словом, перед нами книга по-сорокински ироничная и остроумная, не по-сорокински светлая — лёгкий дивертисмент в мощной и мрачной антиутопической симфонии, которую Владимир Сорокин создаёт в течение последних десяти лет. Сам писатель говорит, что «Манарага» планировалась как весёлый приключенческий роман. Впрочем, финал его, в котором и появляется уральская гора Манарага, не столь благостен, хотя тоже весьма ироничен.

Один из персонажей, диверсант от Кухни, губит саму идею book’n’grill, открыв на Урале молекулярную фабрику, печатающую гигантскими тиражами точные копии раритетных изданий. Отныне не на единственном оставшемся Гоголе или Набокове будут пылать стейки и карамелизироваться фрукты, всё станет и доступней, и масштабней.

«— Анри, ты хочешь… легализовать Кухню?
— Именно так.
— И что… это будет… официальный бизнес?
— Конечно.
— Как?
— Как обычно, друг мой. Обеспеченная семья идет вечером в ресторан "Дон Кихот". Другая — в "Улисс". Третья — в "Процесс". Вкусный обед из четырех блюд на первоизданиях. Короткое меню. Печь стоит возле стола. "Полюбуйтесь, дети, как горит великий роман". — "Дорогой, как это красиво!" — "Тебе нравится, дорогая? Счет, пожалуйста". — "Все было вкусно?" — "Да, благодарим вас". — "Приходите к нам еще".
— Но это же… фейк! Это же не книга из музея, которую…
— …украли, рискуя свободой? За которую кому-то проломили башку? Которую прятали букинисты? За которую переплачивали впятеро? Потом прятали почтальоны? За которыми охотилась полиция?
»

В этом диалоге комическими выглядят и ужас Гёзы, и причина этого ужаса. Да, уходит романтика с большой дороги, уходит book’n’grill как индивидуальный художественный жест, на место чудаков-ценителей придут потребители-буржуа. Но ведь всё это означает окончательное выздоровление послевоенного мира, да и последние оставшиеся книжные раритеты сохранятся.

И хотя сам Владимир Сорокин явно на стороне художника Гёзы, а не штамповщика Анри, подлинная трагедия в его книге — не в естественном ходе истории, а в противоестественном. И здесь мы вспоминаем умных блох, о которых говорили в начале. Тех самых, имплантированных в уши и нёбо Гёзы, делающих его таким эрудированным и находчивым. Чтобы убедить непокорного повара в своей правоте, ренегат Анри извлекает этих блох и подсаживает других. И вот уже Анри — лучший друг Гёзы, которому отныне идея book’n’grill-ресторанов кажется восхитительной. Да, теперь Гёза будет богат и счастлив, но будет ли он собой? Так Владимир Сорокин возвращается к классическому сюжету антиутопий — борьбе властей или техники с первозданной природой человека. Человечество делает шаг вперёд и, кажется, проигрывает. Слишком уж умные у него завелись блохи.

Apr. 10th, 2017

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)





ДАЛЬШЕ

Издательство Corpus. Книги для свободных людей: Владимир Сорокин подписывает свой новый роман "Манарага" в редакции нашего издательства. Несколько книг с автографами Сорокина мы обязательно разыграем. Как поучаствовать в розыгрыше, расскажем отдельно — следите за нашими новостями! Есть желающие получить книжку?) За фотографии благодарим Владимира Яроцкого. #corpusbooks #ВладимирСорокин #Манарага

hyperboreus

Валерий Шлыков // Журнал «ПИТЕРBOOK», 9 апреля 2017 года



Голод человеческий

Манарага — это гора. Чего не скажешь о «Манараге». Не Монблан, каким была «Теллурия». Скорее, небольшая возвышенность, холм, а точнее, погребальный курган. Отсюда видно немногое, впрочем, главное в нём — под ногами. А там, скрючившись, лежит тот, кто некогда был европейским человеком — свободным, творческим, индивидуальным. Такого Сорокин когда-то ещё пытался пробудить льдом, воскресить, вбивая гвозди в голову, — всё напрасно. Ушёл, исчез, променял внутреннюю силу на внешние удовольствия, сделал внешнее внутренним, так что любая блоха имеет теперь над ним власть. Паразит превратился в хозяина. А хозяин — в раба вещей и желаний. Не им даже желаемых. Оттого пустых, скучных и быстро надоедающих.

Сменим оптику. Рецензенты, толкаясь, выхватывают друг у друга поварской колпак, в котором сорокинский герой готовит «на книгах», дабы предложить свой рецептик жареной манараги. Господа, разве не видите, что перед вами не многообещающе потрескивает жаровня? Это же поминальный костер, тризна по закатившейся европейской культуре! Как буквально порой понимают булгаковское «рукописи не горят». Не горят идеи, символы, культурные архетипы! Не горит воля, их созидающая, не горит гений, их шлифующий, не горит дух, ими дышащий. Прочее же полыхает ещё как, только подкладывай. В том числе имена, эпохи, цивилизации…

Увеличим приближение. Беда ведь не в том, что «жгут книги», и не в том, что их «не читают» (раз требуют к обеду Чехова и Дос Пассоса, значит не так уж и безнадёжны). Беда в том, что их не пишут! Культура живёт не на пыльных полках букинистов, не в музеях и пинакотеках, она — на кончике пера пишущего, на острие мысли думающего. А кто у Сорокина, простите за бранное слово, «творцы»? Калеки (физические и духовные), фрики, графоманы. Они подражают Толстому вплоть до бороды, сапог и сермяги, они пишут собственной кровью «Нового Заратустру», словно в бульварном чтиве, они сплошь «флоберы, достоевские и кафки». Но много «флоберов» даже страшнее для культуры, чем ни одного. Когда копируют первоиздания, пережить ещё можно, когда копируют первописателей — тушите свет. Не потому что копии всегда хуже оригиналов, а потому что культура — это мир только оригиналов. Больших оригиналов. Неповторимых оригиналов. Собственно, всё неповторимое и есть культура. А всё повторяющееся — анти-.

Можно, впрочем, подумать, что наш герой всё-таки оригинален. Он немного романтик, мастер своего дела, имеет принципы. Скромный и обаятельный, что не мешает ему иронизировать над «незатейливой буржуазией». Но что в центре его сущности? Всё та же однотипная блоха! Он прыгает по континентам от «чтения» к «чтению», он полон блошиными мечтами о «море и пальмах», он ноги не ступит без подсказки «умных блох», живущих в его голове, заменивших ему голову. Оригинальный человеческий разум «усовершенствован» серийной моделью на счастье блошиного человека. И самые искренние слёзы счастья текут из его глаз. «Солнце, небо, Манарага, чудесная машина. И будущее, наше ослепительное будущее». Мы все станем «чудесными машинами»…

Да, Сорокин написал антиутопию. Не тяжелую и холодную, как подземный лёд, а лёгкую, воздушную, умную, танцующую, как блоха, «дансе с верояциями». Его книжка весело поблескивает стилями, аллюзиями и цитатами; дымит пародиями на массовую культуру и современных писателей, всё ещё оглядывающихся на великих классиков, — а значит, и самопародией; горит ровно столько, чтобы не надоесть. Жанр антиутопий уже почтенный. Мы привыкли к ним, знаем в них вкус, научились готовить и потреблять, так чтобы не натыкаться на острые кости, несъедобные потроха, ядовитую желчь. Сорокин как умелый повар подаёт превосходное блюдо. Не его вина, что голод не утолён. Вот он, всё ещё сосёт под ложечкой — голод странный, не животный, не телесный, не книжный. Голод человеческий…

Apr. 9th, 2017

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



corpus_books: Заканчиваем рабочую неделю новостью с пометкой "срочно в номер": прямо сейчас Владимир Сорокин подписывает книги в нашей редакции! #Манарага #ВладимирСорокин #corpusbooks

Apr. 7th, 2017

jewsejka

Василий Владимирский // ИА "Regnum", 7 апреля 2017 года



Мягкое порно Владимира Сорокина

О романе «Манарага» Владимира Сорокина.

В эссе «Порнография жанра или жанр порнографии» писатель Нил Гейман проводит остроумную параллель между мюзиклом, порнографией и «жанровой» литературой. И там, и там есть определенные ключевые эпизоды, некие обязательные номера, ради которых читатель или зритель открывает книгу, идет в театр, включает ночной телеканал «для взрослых». По большому счету, без сюжета здесь можно обойтись, он служит только связкой для главных реперных точек. Сюжет второстепенен — но вестерн без перестрелок или порнофильм без постельной эквилибристики перестанет быть вестерном и порно.

Думаю, Владимир Сорокин, глыбища, живой классик и любимец зарубежных славистов, до глубины души оскорбился бы, назови его кто-нибудь в лицо жанровым писателем. Но против правды не попрешь: Сорокин сам по себе давным-давно стал отдельным «жанром» — со всеми вытекающими последствиями. Чего мы ждем от любой сорокинской книги? Во-первых, стилизации. Во-вторых, шокирующего поворота. В третьих, глубокого и демонстративного унижения главного героя. В четвертых — более-менее изобретательного глумления над главной святыней русской интеллигенции, литературой как таковой. Ждем, с нетерпением потирая руки — и неизбежно получаем «обязательный номер» в той или иной аранжировке. Маэстро, урежьте туш!..

В «Манараге», новом романе Сорокина, жгут книги — но не из идеологических или эстетических соображений, а исключительно в угоду музе кулинарии. Бессмертную классику минувших эпох используют как растопку на подпольной Кухне: десятки и сотни первоизданий, с угрозой для жизни похищенных из библиотек и музеев, служат дровами, на которых готовятся экзотические деликатесы по заказу пресыщенных нуворишей. Впрочем, большого вреда культуре мастера book'n'grill не наносят. На смену бумажным носителям в этом мире давно пришли «мягкие умницы», «умные блохи» и другие высокотехнологичные киберпанковские приблуды. Да, Кухня объявлена вне закона, «поваров» преследуют и время от времени сажают на солидные сроки. Но по сути именно приверженцы book'n'grill с их маниакальной страстью к бумаге и преклонением перед раритетами остаются последними хранителями традиционной книжной культуры.

Позволю себе небольшое отступление. Впервые на моей памяти победный вопль «Бумажная книга умерла!» прозвучал лет двадцать назад, когда на диких постсоветских развалах появился знаменитый CD-диск «Библиотека в кармане» с тысячами романов «в электронной форме». Интернет тогда делал в России первые шаги, балом правила сеть FIDO, компьютерные мониторы были размером с ящик для белья, а настоящим шиком среди обитателей Сети считался модем на 2400 бит/сек. С тех пор сменилось поколение, дорогие соотечественники с ног до головы обвешались смартфонами, букридерами и планшетами. Бумажная книга чувствует себя неважно, но все-таки занимает порядка 90 процентов российского рынка. Где те могильщики — можно только догадываться. Вероятно, там же, где и сеть FIDO. Как говорится, время все расставило по своим местам. Однако городская легенда о «скорой смерти бумажной книги» оказалась не менее живучей, чем байка о крысах-мутантах в московском метрополитене или о крокодилах в нью-йоркском коллекторе. Ее-то и использует в своем романе Владимир Сорокин — с обязательными отсылками к «451 градусу по Фаренгейту» и бессмертному булгаковскому «Рукописи не горят!».

Надо сказать, «Манарага» сильно отличается от предыдущих книг автора, посвященных тому же, извините за выражение, сеттингу — «Дня опричника», «Сахарного Кремля», «Степи» и даже от «Теллурии». Здесь почти нет ощущения давящей безнадеги, всеобщей обреченности, экзистенциального тупика. Фразы короткие, дробные, легкие — за исключением «обязательных номеров», где автор имитирует прозу Льва Толстого, Николая Гоголя, Михаила Булгакова, Фридриха Ницше и далее по списку. Это уже не кромешный снафф, а легкое порно с чисто символическим возрастным ограничением «16+». В определенный момент прорезается даже детективная интрига (привет Яну Флемингу!): Кухне угрожает затесавшийся в стройные ряды отступник, дерзнувший воссоздать на молекулярно-копировальной машине набоковскую «Аду» массовым тиражом. Адская машина, которая грозит разрушить устоявшийся миропорядок, низвести высокое искусство до уровня ширпотреба и фаст-фуда, спрятана в недрах священной горы Манарага. Еретиков обязательно надо остановить, и главному герою, специалисту по русской классике по имени Геза, выпала честь возглавить группу захвата, сыграв роль Бонда, Джеймса Бонда «смешать-но-не-взбалтывать».

Какой из «обязательных номеров» еще не исполнен? Ах да, трюк с унижением главгероя. Не волнуйтесь: Сорокин не оставит поклонников разочарованными. Ближе к финалу он спохватывается и ставит шпионский боевик на паузу, чтобы как следует повозить Гезу физиономией о стол. Развязка оставляет читателей в некотором недоумении, зато программа отработана по полной, все жанровые условности соблюдены. При этом «Манарага» читается гораздо легче, чем «Очередь», «Сердца четырех» или, скажем, «Голубое сало»: «сорокин» (именно так, со строчной буквы) уверенно мигрирует в сторону массовой беллетристики. Пожалуй, издательство поскромничало, выпустив этот роман всего-навсего двадцатитысячным тиражом. Если так пойдет и дальше, автор «Манараги» еще поспорит за место на книжных стеллажах с Джоан Роулинг.

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "The Art Newspaper Russia", №52, апрель 2017 года



Владимир Сорокин: «Это замечательно и очень обновляет кровь»

Как правильно воспринимать визуальные эксперименты Владимира Сорокина? Он художик или все-таки рисующий литератор? Один из самых глубоких и проницательных русских писателей рассказывает об арт-проекте «Три друга» и своей первой персональной выставке.

Вначале весны вышла «Манарага», новый антиутопический роман Владимира Сорокина. Тогда же стало известно, что 12 мая Таллинская портретная галерея, возглавляемая Рене Кирспуу, открывает первую персональную выставку картин Владимира Сорокина, вернувшегося к изобразительному искусству после длительного перерыва.

Начинавший в кругу московских концептуалистов, в молодости Сорокин занимался книжной графикой и работал штатным художником в журнале «Смена». После этой начальной поры он посвятил себя в основном литературному творчеству, время от времени отвлекаясь на проекты в кино, в музыкальном и драматическом театре.

К изобразительному искусству писатель неожиданно для всех вернулся после окончания работы над романом «Теллурия» (2013), по мотивам которого состоялась выставка с участием берлинского художника Жени Шефа в рамках последней Венецианской биеннале (куратором посольства Рес­публики Теллурия в Венеции выступил Дмитрий Озерков). Тогда же у Сорокина и появились большие картины (например, портрет Федора Достоевского, композиции «Мамонт и ракета», «Мужская кровь»), после которых пришло время многосоставного живописного проекта «Три друга».

Своей майской персоналке Сорокин предпослал следующее уведомление: «Их трое. Природа у них разная. Разные миры и времена породили их. Они говорят на разных языках: один трубит, другой щелкает, третий потеет. Но они понимают друг друга без слов. Что же помогает им понимать? Что сближает их и роднит? Что позволяет так легко жертвовать своим временем, мечтами и надеждами? Только дружба!»

То, как эта писательская декларация будет преломляться в цикле конкретных живописных работ, что предшествовало этому проекту и что для жизни Владимира Сорокина означает чередование литературы и живописи, он и рассказывает в интервью.

— Живопись и литература в вашем творчестве идут параллельно друг другу или же чередуются?

— Я занимался живописью и графикой в 1970-е годы, но в конце тех лет стал писать первую прозу, и стихия ее, как цунами, вздыбилась и смела все художественные занятия. Остался лишь островок книжной графики, которой я зарабатывал на жизнь до 1987 года. Потом затонуло и это…

После романа «Теллурия» я был настолько опустошен, что не мог и думать о каких-либо новых текстах. И мечта вернуться к холсту и краскам сбылась именно в это время. Признаться, все эти — страшно сказать! — десятилетия я думал о возвращении, но понятия не имел, как именно это произойдет. И вот произошло это в Берлине четыре года назад. Почему именно там — трудно объяснить. Может, потому что в моем кабинете были большие и пустые белые стены, на которых ничего не висело.

Совмещать живопись и литературу трудно, это разные процессы, требующие своей особой биомеханики. Невозможно утром помахать кистью, а после обеда засесть за роман. Потери будут неизбежны. Но оба процесса стимулируют друг друга совершенно особенным, не очень понятным образом. Моя проза все-таки довольно визуальна. А живопись многое берет от литературы. Сюжеты и персонажей, например.

— Однажды я написал, что Сорокин вообще-то художник, просто его художественные работы помещены в литературный контекст и поэтому воспринимаются как тексты, а не как арт-объекты.

— Трудно сказать, я же внутри процесса, многое в себе мне не видно. Могу лишь заслониться от вашего острого и прямого вопроса фразой Набокова: хороший писатель делает из своего читателя зрителя. Это мне очень близко. Признаюсь, что, когда пишу, вижу происходящее как бы чувственно — это трудно объяснить.

— Но разве концептуализм, внутри которого вы начинали, не был именно художественной, а не литературной практикой?

— Концептуализм никогда не был чисто визуальным искусством, вспомните «Стул» Джозефа Кошута или текстовые работы Ильи Кабакова. Он мерцал между изображением и текстом.

— Сообщение о вашей персональной выставке пришло вместе с анонсом вашего нового романа. Есть ли какие-то точки пересечения в работе над картинами, представленными в экспозиции, и «Манарагой»?

— Пересечение лишь одно: это сделал один и тот же человек. Других нет, насколько мне кажется. Картины цикла «Три друга» не иллюстрация к чему-либо. Над «Манарагой» я работал весь прошлый год, писал ее исключительно во Внуково под Москвой. А когда приезжал в Берлин — вставал к холсту. Два совсем разных процесса.

С чем это сравнимо? Наверное, с летучими рыбами: ты плаваешь в море, а потом выпрыгиваешь и летишь по воздуху. Занятие живописью — это и есть такой полет, процесс более физиологический, чем сидение за столом у ноутбука.

Холст требует от художника ритуального танца. Ты приплясываешь с кистями, мастихином и палитрой, отбегаешь, смотришь, потом подбегаешь, машешь кистью, что-то бормочешь. Руки в краске, пот струится, ноги устают. Когда пишешь картину, полностью себя забываешь. Это замечательно! Очень обновляет кровь.

— На персоналке будет только три этих холста или что-то еще? Это отдельный и законченный проект или некая итоговая ретроспектива?

— Будет 19 холстов и 7 графических работ. Это отдельный проект, а не просто выставка работ, сделанных за четыре года. Большинство из них написано за последний год, уже после выставки в Венеции.

Проект называется «Три друга». Речь в нем идет о жанровой судьбе трех персонажей: мамонта, черепа зооморфа и пальца с ногтем, пораженным грибком. Выставка должна дать художественный ответ на онтологический вопрос: что общего между ними? Каждая картина будет написана в своем стиле, и на каждой будут присутствовать эти персонажи, связанные между собой сюжетно и стилистически.

— Я обратил внимание на то, что картины, ­посвященные разным героям, отличаются по манере. Совсем как в некоторых ваших книгах, где разные стили даются встык.

— В этом и заключен главный принцип выставки: все картины, в ней участвующие, намеренно написаны в разных стилях — классицизм, суровый реализм, экспрессионизм, кубизм и так далее, вплоть до последней картины с тремя палитрами, при помощи которых писался весь цикл. Конечно, это нарратив, выраженный средствами живописи.

— Знаю вас как человека, для которого нет неважных деталей, поэтому спрошу: как вы выбирали галерею? Почему именно Таллин, Эстония? Как вообще возник этот выставочный проект?

— Все произошло как бы случайно, но это только на первый взгляд. После возвращения к холсту и краскам мне понадобилось три года, чтобы по-настоящему вернуться в профессию. Как сказал Боря Михайлов на первом домашнем показе первой картины: «Надо тебе расписаться». И я расписывался эти три года. Сейчас чувствую себя «в норме», то есть на холсте делаю то, что хочу, а не то, что выходит само по себе. В таких случаях художник говорит: «О, отлично! Кисти сами направили». Это ложное чувство, как мне кажется.

Так вот, в Гамбурге я познакомился с Рене Кирспуу, галеристом из Таллина. У него прекрасная галерея в Старом городе. Кирспуу увидел мои работы и предложил сделать персональную выставку у него. До этого я участвовал в ряде коллективных выставок в Венеции и Берлине. Я придумал концепцию, ему она понравилась. Все произошло вовремя.

— У вас громадный опыт работы в самых разных видах искусства: литература во всех жанрах, музыкальный (опера) и драматический театр, кино, пластические искусства, участвовали в перформансе. Какой носитель точнее всего выражает зерно ваших замыслов? Или каждый из них нужен для выполнения конкретной задачи и вам нравится их чередовать?

— Как кожу менять. Да, это важно. Это обновляет креативный аппарат, уничтожает в нем ржавчину и плесень. Но важнее, чтобы этот новый опыт был внутренне необходим.

Когда в 1995 году Саша Зельдович предложил мне написать киносценарий, чего я раньше никогда не делал, это вызвало закипание крови, открылись новые горизонты.

текст: Дмитрий Бавильский

Apr. 5th, 2017

jewsejka

Татьяна Ковалева и Александр Панов // "Труд", №21, 31 марта 2017 года



Бунтари бывают разные...

У каждого времени свои демоны и кашевары, искушения и болезни. Человек сам их творит, взращивает, потом начинает бороться и залечивать. Авторы и герои данных книг это ярко демонстрируют.

Владимир Сорокин «Манарага»

Как и в «Теллурии» (2013 год), в новом романе самого скандального из современных писателей речь про недалекое будущее — Новое Средневековье. Родившийся в Будапеште в семье белорусского еврея и польской татарки Геза Яснодворский — повар, готовящий еду на костре из книг. Их больше не печатают, за ненадобностью выбрасывают. А те, что хранятся в музеях и библиотеках, крадут на топливо для изысканных блюд богачам. Шашлык из осетрины жарится на «Идиоте», говяжьи мозги — на «Горе от ума», куриная шейка по-одесски — на рассказах Бабеля. Целый клан подпольных поваров шастает по миру, ублажая новых гурманов и не подозревая, что уже изобретена машина, способная тиражировать молекулярные копии раритетов. Ее спрятали в зубчатой уральской горе Манарага. Геза должен машину найти и уничтожить. Фастфуд на костях литературы — грех. В герое еще жив романтик, считающий, что «если любить книгу по-настоящему, она отдаст тебе все тепло».

Текст со стилизациями под Толстого, Ницше и даже Захара Прилепина получился нетипично мягким для Сорокина — настолько, что его можно рекомендовать в качестве школьного пособия по литературе. Главная мысль: бумажная книга непобедима. Но только при условии штучности.

<...>

jewsejka

Денис Чужой // "YouTube", 4 апреля 2017 года

Apr. 2nd, 2017

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



Bianca Sulpasso ("Facebook", 20 марта 2017 года): Осколки русской Италии. Владимир Сорокин и Русская читальня им. Н.В. Гоголя 😄

Apr. 1st, 2017

jewsejka

// "РИА Новости", 1 апреля 2017 года

Сладко дыхание вождя. Легка поступь Владимира Путина. Лепестками роз ложатся его прикосновения, на тех кого он одаривает своим вниманием. Ветхозаветным змием обвивает врагов, скользит вокруг друзей. Вливает в них по капле смертельный яд имперской мудрости. Стискивает и удушает чешуйчатыми кольцами своей любви. Но летит добрая весть над полями, над реками, над необъятной нашей Родиной. Настоящий Вождь жив. Хитро посматривает, утонченное усатое лицо Гения с полинявших портретов. Гения приведшего народ к Победе. Сквозь разрывы снарядов. Через голод и кровь, к Победе! К той цветущей яблочным цветом Победе в блистательном 1945.

Мы снова освободим нашу Страну. Пойдут святители в развевающихся одеждах - вперёд, на Москву! Проедут, изрыгая дым и огонь, железные байкеры, вперёд на Москву! Взовьются красные, как кровь знамена, вперёд на Москву! Прорвав чекистские заслоны проколет великорусское безвременье солнцеликая Новороссия. Захлестнет волной цвета хаки Воронеж, Ростов, Смоленск, вперёд, на Москву! С именем Великого Вождя. Не плюгавого вертихвоста, осквернившего сакральные источники. Нет, того Великого, чьё имя писали на бронированных панцирях механических громадин: "За Родину, за Сталина!" Вперёд, на Москву!

Побегут единоросные крысы, теряя на бегу зловонный помёт. Поползут, извиваясь, либеральные черви. Задыхаясь, будут просить - пощады нам, милосердия! Но бесжалостная, стальная метла Новороссии уже накалена до предела. Не будет вам пощады. Не отдал президент Путин тот единственно верный приказ. Не пошло святое воинство, чеканя шаг с Красной Площади. Но поднимется великая рать. Сплетутся ополченцы в громовое копье. В черное сердце капиталистической гидры ударит оно, вперёд на Москву!

Проханов заподозрил во взломе страницы в Facebook "изысканных либералов"

Писатель Александр Проханов, заявивший о взломе неизвестными его страницы в Facebook, подозревает в этом кого-то из представителей либерального лагеря, отмечая филологический профессионализм размещенной в его аккаунте подделки.

<...>Collapse )

При этом он воздержался от того, чтобы персонально называть тех, кто, по его мнению, мог бы так подделать его писательскую манеру.

"Я не рискую кого бы то ни было обвинять. Но я чувствую, что это дело рук либералов, причём либералов изысканных, искушённых филологически. Этот текст мог бы написать знаток стилей, такой как Владимир Сорокин, но я исключаю, чтобы Сорокин стал заниматься этой интернетной дешевкой. Есть и другие люди с прекрасно подвешенными языками, которые знают мои симпатии, мои политические векторы, читают мои романы, тексты и способны это имитировать", — сказал он.

Проханов также заявил, что обращался в Facebook с жалобой и просьбой исправить положение, но ответа пока не получил.

Писатель и публицист Александр Проханов является главным редактором газеты "Завтра", а также председателем Изборского клуба.

Mar. 31st, 2017

jewsejka

Marie Kovalsky // "YouTube", 31 марта 2017 года

jewsejka

Митя Самойлов // "Culttrigger", 30 марта 2017 года



Гора родила кулинарную книгу

Анархия на книжной полке с Дмитрием Самойловым.

В мире, где ценность книги доведена до абсурда и абсолюта, где книга хороша, в ней есть художественная литературная ценность; в том мире —  будет ли кто-то готовить на романах Сорокина?

Жизнь на Земле в соответствии с сюжетом нового романа Владимира Сорокина «Манарага» изменилась не сильно (по сравнению с тем, что мы видим вокруг себя сейчас).

Люди носят одежду из живородящих тканей, мир пережил две Исламские революции, государства распались, некоторые превратились в королевства, другие пребывают в состоянии феодальной раздробленности. Вместо смартфонов —  умницы или блохи, имплантированные в мозг, вместо фильмов —  голограммы. А еще текилу пьют со льдом. То есть, натурально, Новое Средневековье!

Сюжет номинального бестселлера

Но не в фактуре дело. Весь этот живородящий мех с умницами кочует у Сорокина из книги в книгу уже десять лет. А дело в том, что люди теперь готовят еду на книгах. Книги как источник информации себя изжили, печатать их больше незачем, даже электронные не нужны, потому что любой интеллектуальный труд человеку может надиктовать умная блоха, живущая на варолиевом мосту (том, который у вас в голове).

Как говорил Даниил Хармс: «Травить детей —  это жестоко. Но ведь что-нибудь надо же с ними делать!»

Так и с книгами в романе Сорокина. Невидимая рука рынка снимает первоиздания с музейных полок, передает их специально обученным поварам, которые жгут фолианты и готовят на них блюда разной степени изысканности —  для тех, кто может за такое удовольствие платить: накокаиненные оперные примы, румынские бандиты, евреи-ювелиры и просто экстравагантные олигархи.

Это в мире «Манараги» и называется «читать». Каждый раз в тексте это слово выделяется курсивом, что, как говорят в молодежных пабликах, должно «символизировать».

Герой —  читающий повар, который виртуозно разжигает огонь из книги и рассказывает всю историю языком намеренно простым, если не сказать, сниженным. Так, собираясь посмотреть фильм, он комментирует: «Мои друзья Дживс и Вустер уже ждут меня». Глядя на службу безопасности тайного ордена жгущих книги поваров, он восхищается: «Уважаю профессионалов»; рассказывая о каком-то предмете материального мира, сладко причмокивает: «Это стоит оч- ч-ч-ч-чень дорого». Герой намеренно банален, потому что банально зло, банален сюжет, и банальна перспектива книги в жестоком мире.

Книги ценятся в зависимости от редкости и содержания. Так, герою предлагают купить вязанку постсоветской литературы за копейки, но он отказывается, пролистав роман «Ванькя» (отсылка в роману Прилепина «Санькя»).

Двадцать лет назад Сорокин виртуозно пародировал Тургенева и Толстого, теперь он пытается уколоть Прилепина. Кстати, тоже весьма виртуозно. Герой в том отрывке бежит по зассанному подъезду. То есть, средства простые, зато узнаваемые.

Номинальная проблема в романе поставлена следующим образом: если новый этап —  это жечь книги, то за ним будет еще страшнее, книга потеряет индивидуальность, станет предметом клонирования и массовым топливом для готовки.

И действительно. Один повар-отступник строит лабораторию по молекулярному клонированию «Ады» Набокова в пещере промеж зубцов уральской горы Манарага.

Но это сюжетные завихрения, формально необходимые номинальному бестселлеру.

Нас же интересует другой вопрос —  вот в том мире, где ценность книги доведена до абсурда и абсолюта одновременно, в том мире, где книга хороша, когда в ней есть горящее полено (выделено курсивом), то есть в нашем понимании художественная литературная ценность,—  в том мире будет ли кто-то готовить на романах Сорокина? Прилепина сам автор из того списка исключил. И это, должно быть, очень приятно. Вот она —  божественная природа творчества. В нашем мире есть Прилепин, а в моем литературном пространстве писателя Прилепина нет.

В литературном же нынешнем пространстве, безусловно, есть писатель Сорокин, но есть ли он в той будущей реальности, которая когда-нибудь станет объективной?

Нет выхода в бездну

В сценарии Владимира Сорокина к фильму Ильи Хржановского «4» есть эпизод: деревенские бабки беззубыми ртами жуют хлебный мякиш, из которого потом местный умелец делает лица тряпичным куклам. Это поселковый промысел. И лица все получаются узнаваемыми, выразительными.

Владимир Сорокин много лет жевал литературный мякиш и лепил из него реальность, которая была одновременно дикой и узнаваемой. Но больше дикой. Это была неизменная бездна, страшная, как лица тех кукол, но притягательная. То, что называется «creepy». Когда в романе «Сердца четырех» местные бандиты ловили женщину, читатель думал, что ее изобьют, убьют, изнасилуют. Но ей сверлили голову и трахали непосредственно в мозг. Сорокин всегда умел превосходить ожидания.

В новом же романе есть много аттракционов и обрывки выразительного стиля. Облака —  это «мозг Бога».

Один из персонажей, косплеющий Льва Толстого, дает герою почитать свою рукопись, в которой Толстой-великан приходит через реку к людям, достает из ларца крошечного мамонта, и тот поет приятным баритоном «Love me tender, love me sweet».

Все это  —  неотъемлемая часть сорокинского мира. Но вот выхода в бездну в этом романе не случилось. В Grand Opera ставят оперу «Дети Розенталя»  —  автор все-таки выкраивает себе скромный уголок в новой действительности, но не похоже, чтобы он чувствовал себя в своем праве.

Собрание тайного кухонного синдиката напоминает воровскую сходку: «Тупой фальшак, поварята!»  —  такую маляву шлет на волю из тюрьмы уважаемый повар в законе, а бойцы службы безопасности перед важной миссией в ответ на призыв: «Время настало?!»  —  кричат: «Тряхнуть стальными мудями!».

Кажется, для Сорокина это время ушло.

Все это, конечно, авантюра от начала до конца. Роман как будто написан в состоянии рискованной неуверенности, и она передается читателю. Вот здесь будет проблема беженцев, так-так, вот тут православные мракобесы, а здесь, так и быть, мракобесы мусульманские. Зачем писателю такого масштаба как Сорокин пытаться выехать на актуальной повестке? Все эти алармистские сценарии будущего ежедневно перетираются в околополитических колонках, Сорокин как будто идет по пути наименьшего сопротивления. И это, конечно, расстраивает больше всего. Он, мастер абсолютного слова, всегда умел продемонстрировать ничтожность сиюминутного быта в любом масштабе, рассмеяться в лицо аналитикам и комментаторам, показать безграничные возможности литературы.

Помнится, в романе «Голубое сало» властители мира ширялись выжимкой из литературы, а потом разрушали мир.

Тогда был масштаб, теперь —  повтор самого себя. Или, в соответствии с сюжетом романа,—  аутофагия зооморфа.

Выдающийся американский комик Луи Си Кей рассказывал такую историю. Студентом он жил с доме, где его соседом был гей. И Луи как-то запало в сознание, что тот хотел его изнасиловать. Так Луи жил, считая себя потенциальной жертвой гомосексуального насилия.

Через много лет он разговорился с кем-то и выяснил, что его собеседник знает того гея.

— О! Тот чувак!—  воскликнул Луи.—  Я жил с ним по соседству. Он пытался меня изнасиловать!
— Как?—  удивился собеседник,—  в чем это выражалось?
— Эм… Ну, эм… Как бы сказать…
— Он приставал к тебе? Трогал тебя? Пытался заманить тебя к себе? Напоить? Делал тебе грязные намеки?
— Да, вроде, нет…


В общем, после нескольких прямых вопросов, оказалось, что вся эта история выродилась в обычное: «Жил да был гей по соседству».

И вот, после десятилетий разговоров об уникальном визионерском таланте Сорокина, у нас есть книга о том, как, бывает, жгут книги.

Mar. 30th, 2017

jewsejka

«Святогор взошёл на Манарагу и водрузил свой жертвенный жезл»…



Сергей Трофимович Алексеев
Сокровища Валькирии. Правда и вымысел
2003

Аннотация

Десять лет читатели спрашивали Сергея Алексеева: существует ли Валькирия на самом деле, насколько реальны события, происходящие в его романах? Новая книга даёт ответы почти на все вопросы. В детстве, когда автор лежал больной, при смерти, его спас чужак, владеющий языческими чарами. После этого в жизни Алексеева стали происходить странные события. Ему стало необходимо:
— попасть на гору Манарага, что на севере Урала;
— найти подземную цивилизацию гоев-гиперборейцев;
— поймать золотую рыбку валёк;
— встретиться с Валькирией.
Автору почти удалось достичь своего, и Валькирию он встретил. Вот здесь и скрыта самая большая тайна…


<...>

— Ничего, Серёга, — успокоил дед. — Ладно, пусть и они слушают, всё одно бестолковые да слепошарые, ничего не поймут. Мне уж не сходить с тобой на рыбалку, а так хотелось валька поймать. Он сейчас здорово берёт, только успевай забрасывать. Я место знаю, где клюёт, и тебе скажу… За горой Манарагой, на Ледяном озере. Ты ведь знаешь, где Манарага? А Ледяное озеро как раз за речкой будет. Валёк туда икру метать заходит. Не смотри, что озеро глухое, это кажется. Там много речек, впадают и вытекают, только под землёй… Но гляди, никому! Рот на крючок. Гой мне точный срок отмерил и я уже не встану, ты дуй-ка один.

— Я не знаю, где такая гора, — сквозь зубы сказал я, чтоб не разреветься.

— Ну уж Манарагу-то всяко найдёшь! — отмахнулся дед вялой рукой. — Приметная горка, высокая. Там на верху ещё люди стоят… А как озеро найти — научу. Значит, когда наверх залезешь, гляди на юг, в ведренную погоду его видать, вёрст восемь напрямую-то. Оно то белое, то синее, а то огненное, если на закате, и круглое. С задней стороны у него скалы отвесные, эдаким полукружьем стоят, а спереди открытое место. Приметное озеро-то. Спустишься с горы, река Манарага будет. Она шумная, да не глубокая в том месте, так вброд перейдёшь. А там немного поднимешься и вот тебе Ледяное озеро. Только выходи рано утром, и всё время иди прямо на солнце. Оно идёт — и ты иди, и к обеду точно на берег выведет. Где валёк клюёт, найдёшь, место тебе само покажется. Да я и приметил, удилище воткнул. Увидишь там Гоя, смотри, на глаза ему не показывайся, не то заберёт. Поди, не забыл своего обещания…

далее здесь

Сергей Трофимович Алексеев (род. 20 января 1952 года) — современный русский писатель националистического направления. Пробовал себя в живописи, драматургии, музыкальном продюсировании и многом другом. В настоящее время одновременно с созданием новых литературных произведений занимается любительской этимологией русского языка. Член Союза писателей России.

jewsejka

Сергей Шпаковский // "It BOOK", 28 марта 2017 года



Книга недели. Владимир Сорокин "Манарага"

Сергей Шпаковский о новой книге Владимира Сорокина, профессии book'n'grill chef и продаже бабушкиной библиотеки.

Москва, улица Кузнецкий мост, второй этаж Центральной книжной лавки писателя, отдел букинистики. Я смотрю на довоенные и дореволюционные издания — Толстой, Достоевский, Чехов, Бунин. И понимаю, что после чтения «Манараги» Владимира Сорокина я не могу спокойно смотреть на старые бумажные издания. Если вы планируете выбросить или продать бабушкину библиотеку — подумайте дважды. В ближайшее время, если верить пророку Сорокину, на печатных книгах можно будет неплохо заработать, начать самостоятельно готовить на огне Щедрина, Лескова и других. Конечно, мнение, что культура стала продуктом потребления, не ново. Но автору «Ледяной трилогии» удаётся превратить эту мысль в андеграунд.

Итак: «Манарага», Владимир Сорокин, 2017 год, формат 84х108 1/32, печать офсетная, тираж 20 000 эксемпляров, 256 страниц. Хороша для приготовления мяса, рыбы и овощей.

Сорокин не хочет ныть о смерти литературы и тем более о гибели печатных книг. Он создаёт огромный мир на грани утопии и антиутопии. В своём девятом по счёту романе писатель предлагает взглянуть на альтернативную судьбу тех самых изданий. Будущее с её незамедлительным технологическим прогрессом породило новый интерес к литературным памятникам. Оно явило миру модную нишевую, элитарную и конечно же нелегальную кухню - book'n'grill. Новые мастера этого буржуазного развлечения разыскивают «дрова», грабят букинистов и постоянно следят за музеями, ищут старые печатные книги, которые станут лесоматериалом для приготовления стейка, форшмака, куриной печени или овощей. Их работа опасна, так как они находятся в подполье — им приходится скрываться от полиции, давать взятки и работать через посредников. Важно отметить, что хорошие «дрова» - это первые издания, редкие экземпляры и тому подобные раритеты. Ни один уважающий себя шеф не будет жарить на проходном сырье.

Главный герой «Манараги», book'n'grill chef Геза служит Кухне — верховному органу всех книжных шеф-поваров. Он настоящий профессионал, специализирующийся на русской литературе. Геза постоянно колесит по всему миру и готовит для своей странной, а может даже безумной публики. В Осло его встречает граф Толстой, его жена Софья Андреевна и дочь Таня, для которых он готовит морковные котлеты на рукописи рассказа самого псевдо-Толстого. В Трансильвании Геза, в компании других поваров, устраивает огромный свадебный праздник для итальяно-румынских бандитов — они разом сжигают десятки книг, в основном детективы и хоррор XX века. В «печь» летят «Крёстный отец» и «Три мушкетёра», «Вампирские хроники» и «Мёртвые души», «Шум и ярость» и «Американская трагедия». На этом можно очень хорошо заработать, но везде есть свои нюансы. Кто-то начинает палить из ствола, другие начинают злиться из-за некачественного сырья и оставляют шефа без гонорара. Но проблемы есть не только у поваров, но и у самой Кухни. Их окружают предатели, торговцы подделками и жадные букинисты. Но самое страшное — их, то есть квинтет Кухни, пытаются свергнуть.

Пространство «Манараги» становится продолжением того мира, который был создан Сорокиным в прошлом романе «Теллурия». Но с одни важным отличием. «Манарага» написана в десятки раз проще. Перед нами по-своему весёлый приключенческий роман, герой которого попадает в глупые ситуации, пытается бороться со вселенским злом, чтит традиции book'n'griller и размышляет о будущем мира и Кухни. Сегодня Владимир Сорокин может писать так, как ему захочется. И новый роман явное тому подтверждение. На страницах «Манараги» он посмеивается над современной литературой, над толпами новых авторов и лично над Захаром Прилепиным. Кроме того, автор знаменитой «Нормы» даёт оценку всему советскому и российскому книжному багажу, отдавая предпочтение Толстому и Чехову, но никак не Горькому.

На месте кухни можно представить кого угодно — от наркодиллеров до продавцов театральных билетов. Но имея перед собой роман о книгах, легче всего вообразить, будто в огромное сообщество book'n'griller входят редакторы, писатели и литературные критики. Для новой богемы они жарят Достоевского и Бабеля, сжигают Чехова и Тургенева, готовят литературу на самом деле.

«А в принципе, я хотел написать веселую книгу. Просто одну человеческую историю, подсмотренную в некоем пространстве будущего», — говорит писатель в интервью Антону Долину.

jewsejka

Literary Agency Galina Dursthoff



Vladimir Sorokin "Manaraga" > Proposal

Gondolat Kiadó, Hungary
Pistorius & Olsanska, Czech Republic
Artforum, Slovakia


Sorokin, in his latest novel, catapults the reader into the period following the Second Islamic Revolution, and the subsequent wars, marking the end of the Migration Period. It is a time when a new business, book-’n-grill, flourishes. Reading books has been long dead and buried, with the surviving copies turning into museum artifacts and collectables. Guttenberg’s press remains committed to printing exclusively banknotes.

“The first steak was grilled twenty years ago in London, over the blazing flames of the first edition of Finnegans Wake stolen from the British Museum. It was cooked and eaten by four great men: a shrink, a florist, a stockbroker, and a contrabassoon player, celebrating the birth of a great infatuation—people have always been suckers for forbidden fruit.

Burglars started to put their hands to work at book depositories, and connoisseurs and the Bright Young Things at the first underground reading rooms. Then middlebrows followed suit en masse. Back in those crazy, weird years, people, absorbed in the grilling process itself, cared little about quality. Rich dunces, metamorphosing into connoisseurs overnight, devoured dry-aged John Dory steak grilled over “The Old Man and the Sea”, arrachera hanger steak scorched over the dry heat fed by the burning works of Dos Passos, and undercooked pork over “Schweik”.

Read more...Collapse )

jewsejka

Александр Карпачев // «Областная» (Иркутск), 29 марта 2017 года



Книга: «Манарага»

Книжные гурманы

Аккурат 13 марта, когда и начинается действие нового романа Владимира Сорокина «Манарага», книга и появилась в продаже. Известно, что после «Теллурии» Сорокин решил взять передышку, передышка длилась четыре года.

Если сравнивать «Теллурию» и «Манарагу», то «Теллурия» – это огромный густонаселенный континент с реками, озерами, горами, лесами, степями, пустынями, а «Манарага» – остров в океане, с горой в центре и пальмами на пляже. «Манарага» хоть и приятное место, но одноразовое, жить там скучно, хорошо только приплыть, позагорать, а потом отправиться дальше.

Сорокин продолжает разрабатывать всю ту же концепцию постапокалиптического будущего, что возникла у него еще в «Дне опричника» и приобрела окончательные черты в «Теллурии». Но «Манарага» посвящена всего лишь одному аспекту той реальности, а именно взаимоотношениям человечества с книгами.

После Нового Средневековья и Второй мусульманской революции книги перестали печатать – и они превратились в раритет, оставшись только в государственных библиотеках, музеях и редких частных коллекциях. Настоящие бумажные книги стоят очень дорого, и просто читать их стало как-то неприлично, но стало модно готовить на книгах еду. В мире расцвел подпольный бизнес под названием «bookʼn’grill». Специальные повара, состоящие в тайном ордене, на книгах, вращающихся на черном рынке, готовят различные блюда: шашлык из осетрины на «Идиоте», стейк на первом издании «Поминок по Финнегану», каре из барашка на «Дон Кихоте», говяжьи мозги на «Горе от ума» и так далее. Новые гурманы очень ценят такую еду и готовы выложить за нее огромные деньги.

Главный аттракцион «Манараги» – путешествие по миру опытного bookʼn’griller-специалиста по русской классике по имени Геза Яснодворский. Геза без жалости сжигает бесценные экземпляры «Идиота», чеховской «Степи», булгаковской «Мастера и Маргариты», причем процесс готовки называется чтением. Попадаются ему и клиенты, не только едящие, но и пишущие. Работающий под Толстого заказывает морковные котлеты на своей рукописи. Здесь Сорокин использует тот же прием, что в «Голубом сале», и великолепные стилизации «под Гоголя», «под Толстого», «под Ницше» и даже «под Прилепина» – не только демонстрация авторского мастерства, но и его высказывание об актуальном. И если на Захара Прилепина просто безжалостная пародия, то отрывок из «Ницше» вполне себе философская концепция.

Но в целом «Манарага» выглядит какой-то незаконченной, недодуманной. Детективная линия, которая должна двигать сюжет, сконструированный по образцу «Мертвых душ», откровенно слаба. И вообще история про злодеев, копирующих на «молекулярной машине» оригинальные издания большими тиражами, выглядит нелепо. Для чего это им? А они хотят вывести «bookʼn’grill» из подполья и открыть рестораны. Но весь смак-то блюда в том, что сжигается бесценная книга, чтобы его приготовить. Кому будет интересен шашлык, пожаренный на клонированном экземпляре набоковской «Ады», ведь на углях он явно лучше получится.

Mar. 29th, 2017

jewsejka

Елена Кузнецова // «Фонтанка.ru», 29 марта 2017 года



Don’t Worry, Be Happy: оптимистические антиутопии Сорокина и Акунина

Поступили в продажу романы Владимира Сорокина «Манарага» и Бориса Акунина «Счастливая Россия». В первом люди будущего сжигают книги, во втором – люди прошлого разбираются друг с другом в застенках НКВД. Как живые классики русской литературы ищут во мраке основания для оптимизма, узнала «Фонтанка».

ВЕСЕЛЫЕ ПОМИНКИ

В 2002 году прокремлёвское движение «Идущие вместе» установило в Москве огромный унитаз, в котором сожгло (по другой версии – утопило) выдержки из книг писателя Владимира Сорокина. В 2006-м Сорокин выпустил роман «День опричника» – о новом российском средневековье. Там были строки: «В огонь гляжу. А там горят «Идиот» и «Анна Каренина». И сказать надобно – хорошо горят. Вообще, книги хорошо горят. А уж рукописи – как порох. Видал я много костров из книг-рукописей – и у нас на дворе, и в Тайном Приказе. Да и сама Писательская Палата жгла на Манежной, от собственных крамольников очищаясь».

К 2017 году образ горящих книг вызрел настолько, что для него понадобился отдельный роман. Действие «Манараги» разворачивается в декорациях Нового Средневековья, уже опробованных и в «Дне опричника», и в «Сахарном Кремле», и в «Теллурии». Европа середины XXI века наполовину завоёвана мусульманами, наполовину раздроблена. На Урале – отдельная республика, густо заселённая китайцами. В Баварии – «сторожевая башня, пулеметные гнёзда в бойницах», «пиво, свиная рулька, портативные крылья лучшие в Европе, смертная казнь на плахе». Независимая Швейцария отбилась от талибских захватчиков с помощью «пакистанских крылатых легионеров».

В этих условиях по планете колесит отважный book’n’griller Геза. Book’n’griller – профессия такая: шеф-повар готовит для новой аристократии изысканные блюда на изданиях классических книг. Желаете осетрины, поджаренной на пламени от томика Достоевского? Форшмака на Шолом-Алейхеме? Шницелей на Шницлере? (Тут двойная игра слов – сочинения австрийского писателя Артура Шницлера, и правда, сожгли в Германии в 1933 году). Обращайтесь к Гезе: «Книга должна быть яркой: пылать и поражать», – его девиз. Правда, book’n’grill – удовольствие недешёвое и рискованное: подпольная международная Кухня, объединяющая всех шефов мира, нелегально добывает книги из библиотек и музеев. Чтение в будущем не то, чтобы совсем не практикуется, но полностью перешло на смартфоны – «эпоха Гуттенберга завершилась полной победой электричества».

У Сорокина в русской литературе прочно утвердилась репутация провидца. Его фантазии воплощаются в жизнь с силой самосбывающегося пророчества: так было с «Днём опричника», где писатель за восемь лет до продуктового эмбарго предсказал, что на полках отечественных магазинов скоро останутся только «повидло яблочное и сливовое, масло коровье и постное» да сыр «Российский». «Манарага» – случай, когда до воплощения прогнозов и восьми лет ждать не надо. Взять хотя бы последние новости из старейшей в Петербурге и стране Российской национальной библиотеки, которую собираются слить с московской Ленинкой. В Публичку намереваются посылать, по преимуществу, электронные экземпляры книг, а в старинных зданиях в центре города учредить библиомузей вполне в духе «Манараги».

Культ гастрономии всё плотнее соединяется с культом интеллектуальности. Стоит взглянуть на обширную карту кафе и баров, где за чашкой кофе или бокалом вина можно полистать книгу или послушать лекцию. Впрочем, было ли когда-нибудь по-другому? Проклятые поэты встречались в парижском кафе «Два маго» на площади Сен-Жермен, а Эрнест Хемингуэй написал «Фиесту» в местечке «Клозери де Лила» на бульваре Монпарнас. Хорошая книга, как и хорошо приготовленная еда, – истинное удовольствие, знают книжные гурманы. Вопрос только в том, каким образом разместить пищу насущную и духовную на шкале ценностей.

Владимир Сорокин от тревожных алармистских интонаций (свойственных, например, самой знаменитой книге о сожжении книг – антиутопии «451º по Фаренгейту» Рэя Бредбери) далёк. В недавних интервью «Медузе» и литературному сайту «Горький» писатель признался, что считает неизбежным закат книжной культуры – печатные книги превратятся в произведения искусства и станут доступны только для избранных. Сорокин периодически чистит свою домашнюю библиотеку, недавно вот избавился от Горького. Написать антиутопию с элементами утопии, «весёлую приключенческую книгу о нашем безумном мире», – такую авторскую задачу ставил себе Сорокин, садясь за «Манарагу».

Чего-чего, а весёлости новому Сорокину не занимать: писатель (а он доказал, что умеет это делать, ещё в конце 1990-х в романе «Голубое сало»), вволю порезвился с литературным контекстом и цитатами. В «Манараге» встретятся пародии на Льва Толстого, Фридриха Ницше, Захара Прилепина и даже самопародии А трудовые будни book’n’grill’ера будут окружены облаком каламбуров: «Книгу занесли в Красную книгу. И – прекрасно. Это сразу удесятерило цену за book’n’grill», – объясняет Геза историю шеф-поварского дела. «Я люблю русскую классику, хотя не прочел и до середины ни одного русского романа», – признаётся он. «Всё прошло хорошо. Книга прочитана идеально – не быстро и не медленно», – заключает после роскошной трапезы с водкой и pirozhk’ами на Достоевском.

На что ещё стоит обратить внимание в «Манараге» – так это на сюжет. Если та же «Теллурия» или «Опричник» складывались как набор ориенталистических зарисовок о жизни будущей Европы, то в новом романе за этими фрагментами обнаруживается интрига и последовательность событий. За жизнью Гезы мы будем наблюдать в течение месяца, и ближе к финалу (он-то и произойдёт на уральской горе с экзотическим названием Манарага) этот стабильный мир перевернётся с ног на голову. Из антиутопии, подобно пресмыкающемуся гаду из яйца, вылупится ещё одна антиутопия, а читатель останется наедине с размышлениями совсем не книжными: что управляет человеческим сознанием, откуда берутся новые идеалы, и как соотносится элитарное и массовое в искусстве.

<...>

Mar. 28th, 2017

jewsejka

Борис Парамонов и Александр Генис (радио эфир) // "Радио Свобода", 27 марта 2017 года

Старый и новый Сорокин

программа ПОВЕРХ БАРЬЕРОВ — АМЕРИКАНСКИЙ ЧАС

[Александр Генис:]
— В сегодняшнем выпуске авторской рубрики Бориса Парамонова “История чтения” речь пойдет о новейшем романе Владимира Сорокина “Манарага”, который Борис Михайлович рассматривает в контексте всего творчества этого плодовитого и очень разного писателя.

[Борис Парамонов:]
— Владимир Сорокин теперь, что называется, зрелый мастер. Он нашел не только свой стиль, но и свои темы. Это очень важный этап в становлении художника: когда читатели уже знают, чего им от него ждать.

[Александр Генис:]
— По-моему, Борис Михайлович, все наоборот. Есть у меня такая мантра: писатель должен писать только то, что еще не умеет, писать в новом жанре, чтобы не сочинить ненароком одну и ту же книгу дважды. Не есть ли главное качество настоящего художника — непредсказуемость? Когда он всякий раз, в каждой книге предстает ослепительно новым?

[Борис Парамонов:]
— Что и говорить, это вариант желательный. Но не всегда действительный. Помнится, в шестидесятые годы приезжали в Советский Союз два известных советскому читателю автора — Джон Стейнбек и Эдвард Олби. Беседа с ними была опубликована в журнале «Иностранная литература». И запомнились слова Стейнбека, сказавшего, что лучший нынешний писатель в Америке — Трумен Капоте. И вот интересно почему именно его выбрал Стейнбек, этот патриарх американской литературы. Он сказал: Трумен Капоте каждый раз пишет новую книгу. Как раз к тому времени Капоте опубликовал свой документальный роман «Хладнокровное убийство». Действительно, трудно было ожидать такого от мастера лирических миниатюр, воспевающих детство с его небольшими происшествиями.

[Александр Генис:]
— А то и большими. Рассказ Капоте «Дети в день рождения» — о девочке, погибшей под колесами.

Read more...Collapse )

Mar. 27th, 2017

jewsejka

Вадим Демидов // "Siapress.ru", 27 марта 2017 года



Говяжий стейк на Достоевском и кальмары на Платонове

О новой книге Владимира Сорокина «Манарага».

Для меня каждая встреча с текстом Владимира Сорокина – это гораздо больше, чем чтение. Я сразу вспоминаю годы Перестройки, когда я, жадный читатель, выписывал рижский литературный журнал «Родник», в котором печатались настоящие чудеса – запрещенные в СССР старые русские тексты, новинки подпольных авторов, и среди них два рассказа неведомого тогда Сорокина.

И вот рассказ «Кисет» – это было что-то вроде моей литературной инициации: сшибало с ног, ставило все вверх тормашками, просто-таки настоящий культурный шок. Начинался «Кисет» как обычный советский рассказ о ветеране, «ходил я огненными военными тропами все четыре года. Москву оборонял, Ленинград освобождал, потом на запад пошел. Брал Киев, брал Варшаву. Брал и Берлин. И рейхстаг брать мне пришлось. В то время был я капитаном, командовал батальоном. Трижды ранен, трижды контужен…» И был у солдата кисет, подаренный некоей Наташей, который охранял его в боях. Но внезапно литературное вещество рассказа начинало распадаться, разливаться, стали возникать странные образы – «Молочное видо мы уневолим шелком. Гнилое бридо необходимо понимать как коричневый творог. Мокрое бридо — это память всего человечества».

«И было это столь свежо и крышесносно, что я перечитывал этот рассказ раз за разом, пытаясь разобраться, из каких атомов сделано это литературное вещество, как тут все работает».

А из-за отсутствия гугла в ту пору неоткуда было взять информацию о загадочном авторе. Впрочем, через какое-то время я через книжных спекулянтов достал тоненький сборник рассказов Сорокина, потом как-то ко мне приплыли две черные книги «Роман» и «Норма» – и пошло-поехало, настала эпоха Сорокина.

Собственно, до сих пор он мой любимый русскоязычный автор, и по-прежнему умеет меня удивлять.

Только что за один подход я прочитал его новую повесть «Манарага». Замечу, что на фоне его последних вещей – «Метели» и «Теллурии» – «Манарага» кажется таким милым пустячком, однако ее уже тянет перечитать. Вещь крайне веселая – разом троллинг, стеб и сатира.

Возможно, вы уже знаете, о чем «Манарага», о ней многие отписались. Сорокин изображает мир будущего, где чтение – это некая высокая кухня (book’n’grill) и где на используемых как топливо редких изданиях готовят изысканные блюда. Главный герой повар бук-н-гриллер Геза – спец по стряпне на русской литературе. Привожу махонький отрывок, чтобы ввести в стиль повести: «Сегодняшнее чтение – трудоемкое. Тройной гриль: «Подросток» Достоевского, «Чевенгур» Платонова и сборник рассказов Зощенко. Соответственно: стейк из мраморной говядины, молодые кальмары, стейк из морского черта. Придется повозиться. Трудности меня возбуждают и мобилизуют. Люди наивные полагают, что book’n’grill – это миф, созданный криминальным поварским сообществом для тупого зарабатывания денег, что никакого мастерства для этого не нужно и что любой более-менее умелый повар сможет приготовить стейк на «Нагих и мертвых». Попробуйте! И когда, задыхаясь от дыма и отмахиваясь от пепла, чертыхаясь и проклиная «дурацкую книгу», вы снимете с решетки почерневший и чуть теплый стейк, вы вспомните арабскую пословицу: легкомысленный человек подобен ослу, решившему пересечь пустыню вместе с верблюдом».

Следует понимать, что book’n’grill , описанный в «Манараге», – искусство подпольное и дорогое. За поварами охотятся некие «санинспекторы» – что придает сюжету стрема и драйва. Написана повесть как всегда филигранно, вообще сегодня мало кто умеет писать как Сорокин. К тому же, как выяснилось, он большой любитель поваренных книг. Особенно хороша вставная глава о Льве Толстом – обещаю, будете довольны.

Любопытно, что идея про гриль на книгах пришла писателю в итальянском ресторане, когда он вел беседу с друзьями: «Горели свечи, рядом в кухне что-то жарили, и я отчетливо представил себе камин, где горит Толстой и, скажем, Достоевский. А это очень увесистые тома, как два полена. И вдруг я подумал, что ведь пропадает тепло! В эту секунду щелкнуло…»

В целом «Манарага» – вещица не столько русская (как, к примеру, та же «Метель» или «День опричника»), сколько европейская, я почти уверен, что она станет на Западе бестселлером.

Previous 25

июль 2011

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com