?

Log in

Previous 25

Feb. 22nd, 2017

jewsejka

// "Буквоед", 20 февраля 2017 года



Манарага

13 марта

Вечер: шашлык из осетрины на «Идиоте». Роман полноценный, второго среднего веса, 720 граммов, 509 страниц, бумага веленевая, цельнотканевый коленкоровый переплет. Вполне хватило на восемь шампуров.

Как и было обговорено, клиент + семеро гостей восседали вокруг жаровни. Естественно, не только чтобы убедиться, что я жгу именно первое издание, книгу за 8700 фунтов, а не подменил ее каким-нибудь северным детективом XXI века про сто пятьдесят оттенков посредственности. Они хотели искусства. И получили его.

Все, все соответствовало. Я был на высоте.

Хотя только book’n’griller знает, сколько в его работе подводных камней. Это — наша внутренняя кухня. Романы, как известно, печатались на разной бумаге. И гореть она может по-разному. Возможны как тление, так и вспышки, с последующим воспарением листов и прилипанием их к мясу или кружением над головами клиентов. В наших жаровнях есть специальные воздушные насосы, способные остановить воспарение горящей и отгоревшей бумаги. Но ими пользуются в основном начинающие. Настоящий мастер должен работать руками и головой. Эти насосы умаляют не только пламя, но и зрелище. Вместе с воздухом они отсасывают презентабельность. А книга должна быть яркой: пылать и поражать. Опытный мастер обязан просчитать весь процесс как шахматную партию и хладнокровно балансировать над пропастью. Переплет, каптал, коленкор, картон, марлевые клапаны, пеньковый шнур, закладки, казеиновый клей, засушенные цветочки, книжные вши, клопы или тараканы в корешке — все это скрытые угрозы. Их необходимо учитывать. Однажды у одного повара вспыхнула микропленка, вделанная в корешок в середине ХХ века. У другого были проблемы с антропо дермическим переплетом «120 дней Содома». Все, все возможно… Малейшая оплошность, неуверенность или самоуверенность — и катастрофа неизбежна. Моя профессия сопряжена с риском. В лучшем случае это потеря денег, вино в лицо, удары дорогой посудой по голове. В худшем — мягкая, а зачастую и твердая пуля. Теперь уголовники все чаще заказывают букинистические пиры. А после войны Европа кишит оружием. Сегодняшний немец — эхо золотой довоенной эпохи.

Риск возрастает, когда дамы и господа сидят вокруг жаровни и у повара нет тыла. Так на то я и шеф-гастролер, а не рядовой book’n’griller. Когда жаровня окружена со всех сторон клиентами с пустыми тарелками, я вспоминаю того легендарного фокусника, что некогда ходил по городам Европы, поражая публику простым фокусом с протыканием пальца гвоздем. Элементарный трюк, целиком зависящий от угла зрения простаков. Но однажды подвыпившие простолюдины поймали «волшебника» где-то на площади, громогласно требуя фокуса. Гвоздь ему выдали. Его обступили со всех сторон. И пришлось чародею по-настоящему проткнуть себе палец. А гримасу боли народ принял за улыбку. Вот тогда он и получил настоящее признание. Но нам, увы, и протыкать нечего. Вся моя необычная профессия держится только на чистом мастерстве.

Слава огню, за эти девять лет я научился правильно обращаться с книгами. У нас говорят: этот повар хорошо читает. Я читаю прилично. А значит — страницы пылают, одна за другой, завораживая клиентов, мясо шипит, глаза блестят, гонорар растет…

Книги как лошади — дикие и своенравные, если не найти к ним подхода. Я обхожусь без стека и шпор. Ласка, только ласка… Книги для меня не просто дрова, как их называют в нашем поварском подпольном сообществе. Все-таки книга — это целый мир, хоть и ушедший навсегда. В этом смысле я романтик. Я сын гуманитария, внук стоматолога, правнук адвоката, праправнук раввина. И я знаю точно — если ты любишь книгу по-настоящему, она отдаст тебе все свое тепло. А я люблю русскую классику, хотя не прочел и до середины ни одного русского романа. И я не буду жарить стейк на писателе второго сорта, вроде Горького. Всю классику я и моя умная блоха знаем наизусть: сюжет, биография автора со всеми подробностями, дата выхода бумажного полена. Это необходимо знать каждому повару, даже если он вообще не умеет читать книги. А таких людей у нас, к сожалению, все больше. Хотя, безусловно, чтобы хорошо прочесть книгу, повару необязательно ее прочесть. Парадокс XXI века. «O tempora, o mores!» — как говаривал мой покойный профессор-отец. А я мальчиком думал, что он говорит о «темпуре», которую готовили в одной японской харчевне на соседней улице. Во мне уже тогда проснулась душа повара.

За эти девять лет именно русская литература принесла мне весьма приличный доход. Благодаря ее пылающим страницам я прошел суровый путь от рядового повара в подпольных забегаловках Гонконга до шефа-по-вызову с тремя звездами и могу позволить теперь себе жить гастролями, кочуя по миру. Ну и конечно — Опыт, Опыт, «сын ошибок трудных». Да и мать его — Случайность. И отец — Интуиция.

Все, все приходит с годами…

Так что — книгу надо любить. Недаром мой наставник Zokal, получивший «пожизненно» за легендарный ночной банкет в Афинской библиотеке, говаривал: «Книга — лучший подарок». На сорокалетие мы, тогда еще поварята, преподнесли ему первое издание «Доктора Но», зная, что он готовит мощную гриль-парти на собрании сочинений Флеминга для семейки одного американского миллиардера, помешанного на Бонде.

Так что да здравствуют правильные книги в огне!

Сегодня же была оч-ч-ч-чень правильная классика — прижизненное издание Федора Михайловича Достоевского.

Клиент — богатый берлинский немец. И семеро гостей разного пола. Естественно, русское меню: икра, водка, pirozhki + единственное горячее блюдо в моем исполнении — осетрина на Достоевском.

Все прошло хорошо. Книга прочитана идеально — не быстро и не медленно, минимум дыма. Классика. Я был в форме. Умение повара листать горящие страницы, чтобы поддерживать равномерный огонь — одна из важнейших составляющих нашей профессии. Мы переворачиваем их специальной металлической полоской в форме меча, называемой в нашей среде «эскалибур». У каждого повара эскалибур свой, сделанный на заказ. После последнего обыска в Пало-Альто я пользуюсь новым — титановым, с костяной ручкой.

Мой меч не подвел меня и в этот раз.

Восемь шампуров с нанизанными аппетитными кусочками осетрины были поданы мною на серебряном блюде без зелени и гарнира. Чистота жанра. И «Редерер» года моего возмужания.

— Bon appétit! — сдержанно пожелал хозяин гостям.

Предшествующий светский разговор, комментарии к моим манипуляциям над жаровней, возгласы и междометия — все смолкло, когда перед каждым на тарелке оказался шампур с еще шипящим шашлыком за 5000 фунтов + возможным пятилетним сроком заключения. Эти две цифры я различал в зрачках гурманов. Бело-янтарная, покрытая золотистой корочкой осетрина исходила дымком.

В полной тишине восемь бокалов сошлись, прозвенели. Пригубив шампанское, дамы и господа взялись за столовые приборы. Скрипнули ножи, вилки отправили первые кусочки дымящейся осетрины во рты.

И — еле слышные звуки осторожного жевания.

Дамы и господа жевали криминал.

Этот звук и это напряженное молчание — ни с чем не сравнимы. Незримая награда, не измеряемая деньгами и риском. Это наша конкретная музыка. Кейдж позавидовал бы.

Все последующее было предсказуемо: возгласы и стоны, нервные шутки и похвалы мне, стоящему в белом у жаровни:

— Маэстро, вы превзошли себя!

— Сюзанна, ты чувствуешь запах ста тысяч, брошенных Настасьей Филипповной в огонь?

— Милый, сколько же сегодня сжег ты для меня?

— Барбара, мы с тобой преступницы!

— Ах, в этой рыбе привкус безумия!

— Томас, стыдно признаться, но я впервые ем и осетрину!

Милая, незатейливая буржуазия, механически следующая за модой. Самые спокойные и предсказуемые клиенты.

jewsejka

// "Афиша.Daily", 17 февраля 2017 года



«Манарага»: отрывок из нового романа Владимира Сорокина

Первый литературный сюрприз 2017 года: в марте в издательстве Corpus выходит новый роман Владимира Сорокина «Манарага». В нем мир пережил Вторую исламскую революцию и великое переселение народов, а бумажные книги стали изысканным деликатесом. «Афиша Daily» публикует фрагмент романа.

Моя судьба извилиста. Я родился в Будапеште тридцать три года назад в семье белорусского еврея и польской татарки. Родители мои бежали: отец от православных фундаменталистов, мать — от исламских. Те и другие бородатые мракобесы хотели от населения любви и понимания, поэтому бомбили, жгли, резали и расстреливали нещадно. Родители встретились в венгерском лагере для беженцев, а потом обосновались в Будапеште, к счастью тогда оккупированном американцами. Вообще, Будапешт у родителей моих был синонимом счастья — спасение от мракобесов, любовь, рождение первенца, остров благополучной жизни, Sziget-фестиваль, где они танцевали обнявшись. Наверно, поэтому они и дали мне венгерское имя — Геза. Хотя мать объясняла это просто красотой звучания. Отец же никак не мог это объяснить.

Фамилия моего отца — Яснодворский — связана не с дворянскими родами поляков или русских, а с литовско-белорусским местечком Ясен Двор, где триста лет проживали наши еврейские родственники. Они дважды оттуда бежали: в 1906 году, после еврейских погромов, и в 1941-м, спасаясь от эсэсовской айнзацкоманды. Но потом возвращались в своей милый Ясен Двор, где, по словам прадедушки, «каждой весною так пахнут яблоневые сады и переполненные сортиры, что просто-таки натурально сходишь с ума».

Мой отец был известным в Белоруссии антропологом, весьма рано сделавшим себе карьеру профессора на древнеславянской теме. Будь он попластичней, то никуда бы не убежал от «этих бородатых мудаков», а спокойно тянул свою академическую лямку, благо тема его была им идеологически близка. Но его выступление на парижской конференции антропологов «О готских корнях белорусов» потрясло антропологическое сообщество и вызвало вопросы у минского православного КГБ. С папашей мягко поговорили, попросив на следующей конференции в Любеке дезавуировать собственные изыскания. Пойти на это он не смог «чисто по научным соображениям». Будучи тогда человеком бессемейным, папаша, не доехав до Любека, сошел с поезда и добрался до венгерской границы. Почему он не остался в Пруссии? Внятно объяснить это отец мне не мог, отшучивался: чтобы встретиться с твоей мамой. На самом деле, просто его знал и любил ректор Будапештского университета, и кафедра антропологии сразу же дала ему профессорское место. Свои лекции он читал по-английски. Дома мои родители говорили исключительно по-польски. По-русски и по-белорусски отец только ругался. По-венгерски он знал несколько слов. Как говорится: «nem tudom, и то с трудом». Родившись, я жил в двуязычном пространстве. Но проучился в венгерской школе только четыре года: американцы после печально знаменитого Трансильванского мира покинули страну, и вторая волна Второй исламской революции накрыла Восточную Европу и нас. Мы бежали. На этот раз — в Баварию, которая принимала восточноевропейских беженцев. Полгода мы скитались, затем отец получил-таки хлипкое местечко доцента в университете Пассау, а мать устроилась туда же в профессорскую столовую. Она прекрасно, надо сказать, готовила, и кулинарные способности мои — от нее. Отец был способен приготовить только два блюда: яичницу и картошку в мундире…

За три года жизни в Пассау я научился говорить по-немецки и по-баварски, играть в баскетбол, Blub, Red Lizard, Dйdыl, водить танк, ставить мины и разминировать, стрелять из пистолета, винтовки, автомата и пулемета. На мое четырнадцатилетие отец сделал нам с мамой «подарок»: влюбился в свою коллегу, старше его на восемь лет, и вместе с ней уплыл в благополучную Австралию. Мать это сильно подкосило, и она запила, хотя раньше прохладно относилась к алкоголю. Она была сдержанной мусульманкой из интеллигентной семьи крымских татар, осевших в Кракове в начале века после захвата русскими Крыма, запрет на алкоголь ее никогда не касался. Больше всего ее угнетало, что отец выбрал «старую академическую клячу».

— Если бы он сбежал с молодой — я бы поняла и простила, — говорила она. — Но с этой?!

Мама подсела на страшный коктейль, за полгода сделавший из нее алкоголичку: апельсиновый сок с баварской фруктовой водкой под названием Himbeergeist, в переводе неприлично звучащим как «Малиновый дух». Этим малиновым духом пропахло мое отрочество. Безусловно, маме было отчего запить: драматическая актриса, брошенная мужем на чужбине с подростком, вынужденная зарабатывать кухаркой. В Варшаве она играла в театре роли вторых планов. Звездой сцены она не была. В Будапеште из-за незнания венгерского ей пришлось забросить свою профессию, в Баварии в те суровые времена было не до театра, хотя один раз мама сыграла саму себя, то есть восточноевропейскую беженку, в одном пропагандистском ролике. После бегства отца маме не везло и на мужчин, хотя она была вполне симпатичной женщиной. Но почему-то баварские мужики ее сторонились. Наконец один рано поседевший серб-ветеран из военизированной охраны университета положил на нее свой единственный глаз, они стали встречаться, но оказалось, что он женат. Маму это не смущало, но выпивать она не перестала. Возвращаясь за полночь от серба, она принимала душ, надевала голубенький халат и со стаканом своего «духовного» напитка, как в ванну, садилась в голограммы. Ванны, кстати, у нас в Пассау не было… Ее быстро пьянеющее лицо в светящейся мешанине известных людей, дворцовых интерьеров и тропических пейзажей — мое стойкое детское воспоминание, от которого уже никогда не избавиться. Мне сильно не хватало отца, поэтому с матерью я был колючим, вечно ей противоречащим подростком. Когда она кричала на меня, я комментировал: «Громче, мама, громче!» Когда грозила: «Выгоню на улицу!» — демонстративно собирал свой зеленый рюкзак. Когда запирала в кладовке, чтобы «подумал о своем поведении», отзывался через пять минут: «Мама, я в темноте такое придумал, хочешь, расскажу?» Когда за провинности она лишала меня мягкой умницы, как в старые времена лишали детей сладкого, я брал кусок пластилина, садился напротив мамы и сосредоточенно давил на пластилин пальцами, имитируя мою любимую игру Red Lizard. Однажды во время обеда она попрекнула меня дармоедством. Я сунул себе два пальца в рот. Больше мама меня не попрекала. Иногда я откровенно изводил ее, о чем сейчас жалею. Но, несмотря на все мои выходки, мать ни разу не подняла на меня руки.

— Геза, ты вырастешь идиотом, — повторяла
мать.

— Мама, в папу или в тебя?

А на пятнадцатилетие уже мама в свой черед преподнесла мне «подарок»: попала под военный джип на тихой улочке возле университета. Причем она не была пьяна. Был пьян водитель джипа. В клинике она прожила недолго, тем более что баварские врачи несильно тратились на беженцев — новой печени для мамы не нашлось. Сидя в палате реанимации напротив нее, я не испытывал никаких чувств. Случившееся с ней казалось мне частью нашей глупой, бездарной и безумной жизни, к которой я уже привык. На похоронах у меня не было слез. Всплакнула только мамина партнерша по работе на кухне, очень толстая баварка. Одноглазый любовник-серб стоял как столб. Отец, естественно, не прилетел на похороны из своей Австралии, отделавшись скромными деньгами. Маму закопали на аккуратном кладбище в Пассау. Слезы пришли ко мне неожиданно, когда вечером дома я вошел в ее старую, довоенную, похожую на ватрушку умницу, липкую от любимого маминого коктейля. Избранная голограмма погрузила меня в мир маминого душевного комфорта. Это был один польский сериал, снятый сразу после войны, — «Новая семья». Умница доложила, что мама посмотрела его… 65 раз! Она просто купалась в этом сериале. Это история двоих. Он — польский француз, майор, потерявший обе ноги в «бухарестском котле», герой, брошенный женою, петух, плейбой, алкоголик, дебошир и бильярдист; она — французская иранка, беженка, красавица, потерявшая под английскими бомбами в один миг пол-лица и всю свою семью, устроившаяся в массажный салон, ходящая в маске, живущая прошлым, тщетно собирающая деньги на новое лицо. Оба — огрызки послевоенного мира, скатывающиеся с карусели жизни: он неудачно пытается ограбить подвал с игральными автоматами, бежит, вернее — улепетывает зигзагами на коляске (у него нет денег не то что на новые ноги, но даже на протезы), скитается, колесит по Лангедоку и становится сторожем на пасеке; она калечит пьяного клиента-лейтенанта, пытающегося ее изнасиловать, тоже бежит и устраивается где-то под Брно в прачечную для умных простынь. Днем он сторожит ульи от арабских беспризорников, она стирает умные простыни, а по ночам у них много времени, они находят в Паутине целевую игру NOWA RODZINA 4 и начинают в нее играть, встречаются в этой игре, женятся и образуют семью. Ее лицо без маски, признаться, впечатляет: одна половина прекрасная, другая — ужасная, осколок «умной» бомбы вырвал ей скулу. Естественно, в игре они — такие, какие есть, в этом суть: он — без ног, она — без пол-лица. Игра должна им помочь заработать — каждому на свое. Для этого они «заводят хозяйство», ведут семейную жизнь, переходя на все новые уровни. Днем же течет их реальная жизнь: развешивая умные простыни на веревках, она поет грустные песни на родном языке, он же мрачно ездит между синих ульев с автоматом на груди. Его играет классный актер. Она — женственна, трогательна и беззащитна, с нежным именем Лейла. Отличная сцена, когда к нему ночью на пасеку забираются трое арабских беспризорников, он ловит их, фиксирует. Подростки признаются, что они просто хотели попробовать меда. Врут, конечно, они хотели стащить рамки с медом и толкнуть их на базаре. Он понимает, что врут, но вдруг, заперев их в сторожке, при полной луне открывает улей, достает рамку со спящими на ней пчелами, бережно счищает их гусиным крылом, возвращается в сторожку, режет рамку на куски, наливает три стакана молока, отрезает три ломтя прованского хлеба и дает это все воришкам со словами:

— Ваши отцы отстрелили мне ноги, а я вас за это накормлю. Жрите, сорванцы!

Мальчики едят сотовый мед, пьют молоко, он смотрит на них, пыхтя дешевой сигарой. Чувствительная сцена…

Проходит время, и по правилам игры их новая семья должна пройти последнее испытание, чтобы попасть в финал и получить каждый свое. Они должны сделать ребенка, вырастить и отдать в интернат «Новая семья». Сперва между ними происходит постельная сцена. Диалоги — просто блеск. Она садится на него в своей маске:

— Андре, это делают так?

— Лейла, иногда это делают так.

Ребенок зачат. После девяти дней беременности она рожает мальчика, майор принимает роды, режет пуповину, вытягивает плаценту, обмывает младенца. Затем еще десять напряженных дней они растят мальчика до десятилетнего возраста, учат его читать, писать, пользоваться умницей, играть в шахматы, стрелять из пистолета и автомата. У них все получается, мальчишка огребает высший балл. И они, счастливчики, выходят в финал. Им предстоит последнее — уже в реальности добраться до клиники в Риме за сутки исключительно своим ходом или личным транспортом, строго к определенному времени. Он арендует инвалидную машину-развалюху, она берет напрокат скутер. Он доезжает, она же попадает в аварию и оказывается в клинике для беженцев, где ей попросту отнимают ногу, чтобы не возиться с тройным переломом, как теперь часто бывает. Ему же приделывают новые, заработанные ноги. Через месяц он выходит из клиники на своих, попыхивая сигарой. Возвращается в свою часть героем, но на следующий же день напивается в хлам и избивает своего старого приятеля-сослуживца. Его с треском и навсегда выгоняют из армии, он пьет, спит с проститутками и дебоширит в кабаках и бильярдных. Протрезвев, он вдруг вспоминает ее. Что с ней, он не знает. Знает лишь, что она не опоздала, а вообще не приехала в клинику. Он начинает о ней думать, вспоминать, и так это его забирает, что решается разыскать ее. Узнает, что с ней стряслось. Она же, по-прежнему без половины лица и теперь еще без ноги, работает теперь уже в обыкновенной прачечной. Найдя эту прачечную, он ждет конца ее рабочего дня, следит из-за угла. Она выезжает из двери на коляске, на ней все та же маска, левой ноги нет. Она едет по улочке, он идет следом. Она покупает еду, едет к себе домой, он порывается с ней заговорить, но что-то ему мешает. Он провожает ее до убогого квартала, до самой конуры, в которой она ютится. Но так и не решается с ней заговорить. Идет в кабак, пьет. И судя по выражению его лица, совершает в себе некую работу. Ночью он проникает в ее халупу, усыпляет ее маской, выносит на плече, садится на скутер и отвозит ее в PSG-клинику. В клинике врачам он предлагает сделку: левую свою ногу на ее лицо, а правую — на ее левую ногу. Ноги у него от Vulcanus, они в цене. В клинике идут на сделку: ему ампутируют дорогие ноги, ей восстанавливают лицо и пришивают новую ногу. Она просыпается после наркоза, он въезжает к ней в палату на коляске с букетом тюльпанов. Она молчит, потрясенная. Он кладет тюльпаны ей на кровать. После долгого наркоза она думает, что они еще в той самой бонусной клинике, где им должны все сделать. Она трогает свое новое лицо, смотрит на него:

— Андре… они что… еще не пришили тебе ноги?

— Лейла, не в ногах счастье, — отвечает он.

И вот здесь, на этой дурацкой фразе, я вдруг сильно, по-настоящему разрыдался, слезы ручьем хлынули на мамину умницу, пропахшую малиновым духом, и все текли и текли…

За ту ночь детство вытекло из меня полностью.

Назавтра я собрал свой зеленый рюкзак, сдал ключ от комнаты и двинулся в сторону вокзала. Переходя мост, бросил мамину умницу в Дунай.

Так началась моя кочевая жизнь. Которая продолжается по сей день. С папашей я с тех пор больше не общался. Хотя пару раз читал в Австралии.

Раскладываю кресло и погружаюсь в сон, обеспеченный нежной деятельностью красной блохи. Я заказал ей простые приятные сны. Без ностальгии. Без малинового духа.

Хорошо высыпаться в самолете — тоже часть нашей профессии…

jewsejka

// "Colta", 21 февраля 2017 года



«Анзор жарит только на Бахтине»

Отрывок из нового романа Владимира Сорокина «Манарага».

В издательстве Corpus выходит новый роман Владимира Сорокина «Манарага». Автор любезно выбрал один из фрагментов для публикации на COLTA.RU.

Дорога петляет. Въезжаю в глухой лес. Вековые ели темной стеной обступают. Дорога идет вниз. И постепенно выводит меня к озеру. Следуя карте, выезжаю к небольшой пристани. Там стоят четыре одинаковых катера. Паркуюсь. На стоянке — девять машин. Уверен, что все они — поварские. Место завораживает тишиной и безлюдьем. Иду к катерам. Меня встречает крепыш в меховой куртке, помогает спуститься на катер, открывает дверь каюты. Захожу, сажусь. Катер сразу резво берет с места, несется по озеру. Озеро окружено лесом, словно стеной. Катер несется, стуча брюхом по воде. Затем забирает вправо, сбавляет ход. И мы подплываем к замку, прилепившемуся к самому берегу. Причаливаем к каменной пристани, где прохаживаются два крепыша с автоматами и высокий богатырь-блондин с лицом киногероя. Этого человека я знаю, он из нашей СБ. Он присутствует на каждом съезде. Протягивает мне свою богатырскую руку, помогая взобраться на пристань. Красивое лицо его вежливо-непроницаемо. Уважаю таких профи. Сунув руки в теплые карманы куртки, оглядываюсь. Здесь я никогда не был. Каждый съезд проходит в новом месте, это закон. Может, поэтому мы все пока на свободе…

Замок прекрасен. Над сторожевой башней развевается клетчатый флаг Баварии с гербом посередине, виднеются пулеметные гнезда в бойницах, над воротами — барельеф родового герба. После того как Бавария стала королевством, местная аристократия совсем расцвела.

Вот только book'n'grill здесь был популярен лет пять тому назад, а сейчас можно говорить о спаде: за последний год я почитал в Баварском королевстве только два раза. И дело не в русской литературе. Признаться, здесь нынче мало не только читают, но и читают. Баварцы питаются реальностью, а не фантазиями. У них просвещенное средневековье. Они ребята бодрые и решительные: пиво, свиная рулька, портативные крылья — лучшие в Европе, смертная казнь на плахе. Может быть, поэтому они раньше других европейцев разобрались с исламистами…

Богатырь просит следовать за ним. Следую. Поднимаемся по широкой лестнице, оказываемся в огромной прихожей с колоннами и сводами. Здесь тоже охрана и ворота безопасности. Меня сканируют, идентифицируют комбинации молекул. И отбирают двух моих мобильных блох. Блохи оказываются в маленькой прозрачной коробочке. И таких блошиных домиков у охранника на столе достаточно. Народ собирается!

Меня проводят в громадную гостиную, уставленную помпезной старой мебелью. И я вижу наших, прогуливающихся с напитками в руках или восседающих на диванах, пуфах, в массивных креслах. Лукас, Лео, Джеймс, Томас, Мирко, Ли, Марсель… Марсель-Бретер, птенец из гнезда Zokal. Ох, что он вытворяет со своим эскалибуром!

— Марсель!
— Геза!

Подхожу, здороваюсь. На съездах, особенно экстренных, принят стиль сдержанного общения. Но нашему выводку я всегда по-мальчишески рад. Марсель стал достойным поваром, вошел в Круг.

Здесь уже собралось человек тридцать. А кворум съезда — сорок два.

Вот и двое русских — Билл и Анзор. Молча тюкаемся кулаками. Крутые парни. Анзор жарит только на Бахтине, для очень дорогих клиентов, редко, но метко. Билл недавно прославился парижским банкетом на собрании сочинений Тургенева, за который с ним расплатились походной кухней. Теперь ездит не он, а к нему. Вообще походные кухни — новое веяние в нашем деле. Выгодное, но — рискованное. Если ты колесишь по миру с таким прицепом, то риск возрастает вдвое. Зацепят санинспекторы кухню — тебе тоже не скрыться. Трое уже сели. А это были отличные повара. Кухня походная может стать как островом Монте-Кристо, так и камнем на шее. Дело, конечно, модное-доходное, но, но… я пока осторожен: лучше ездить по миру с обычным поварским кейсом.

— Кого я вижу! Геза! — в кресле шевелится необъятная фигура в костюме цвета манго.

Толстяк Анри. Французский классик, уже ставший легендой. Он не сильно старше меня, но выглядит на все пятьдесят. Рано встал к жаровне и многого добился. Сколько томов Гюго, Стендаля и Бальзака он сжег — трудно и вообразить. Хватит на библиотеку для такого замка.

— Salut, Henri!
— Sacré Geza, toujours en forme?
— Твоими молитвами, Анри.

Почтительно пожимаю огромную пухлую длань с вытатуированной козлиной головой, держащей в зубах голубую розу. Толстяк Анри в Квинтете самый молодой. А Квинтет мудро руководит всем нашим братством.

— Как дела, русский? — спрашивает Анри, потягивая из квадратного стакана что-то слоисто-розоватое. — Как горит?
— Ярко.
— Как вертится?
— Как пропеллер.
— Как жарится?
— Как кошка на крыше.
— Как платят?
— Как на войне.
— Держи дрова сухими, Геза!
— Держи дрова сухими, Анри!

Все повара друг с другом только на «ты» и только по именам, вне зависимости от иерархии. Никаких родственных историй, никаких родословных. Чистые отношения. Наши блохи тоже всегда держат дистанцию, не спариваются.

Анри неизменно весел и снисходительно-ироничен. Но напряжение в его слоновьих глазах не скрыть и ему. По этикету до заседания не спрашиваю, что стряслось в нашем кухонном королевстве. Не положено. Квинтет доложит.

Feb. 16th, 2017

jewsejka

Издательство Corpus, 14 февраля 2017 года: Дата выхода: 6 марта 2017

Владимир Сорокин "Манарага" // Москва: "Corpus", 2017, твёрдый переплёт, 256 стр., тираж: ????, ISBN: 978-5-17-102757-5



Новая книга Владимира Сорокина выходит в издательстве Corpus

Роман "Манарага" увидит свет уже в начале марта.

На сей раз Сорокин решил выяснить, каким образом будут устроены отношения человечества и печатного слова после Нового Средневековья и Второй мусульманской революции.

Это время расцвета нового бизнеса – book’n’grill. Книги давно перестали печатать, и уцелевшие экземпляры стали экспонатами музеев. За ними охотятся, их воруют и тайно доставляют тем, кто может себе позволить ими обладать. Однако бесценные тома стали предметом роскоши вовсе не потому, что кто-то мечтает вновь отдаться чтению и пошелестеть старыми страницами, а по иной причине — на них можно приготовить вкуснейшие блюда. Шашлык из осетрины на “Идиоте”, стейк на первом издании “Поминок по Финнегану”, каре барашка на “Дон Кихоте” – book’n’grill стал новой страстью человечества. Страстью запретной, а потому дорогой. Шеф-повар, то есть book’n’griller Геза, главный герой романа, вводит читателя в новый удивительный мир, с его законами и порядками.

Это очень смешная история, с остроумными и точными мыслями о классической и современной литературе. Владимир Сорокин размышляет не только о будущем бумажных книг, но и о судьбе всей планеты: что же с нами будет дальше? Читатель же невольно задается вопросом – неужели и фантастические сюжеты "Манараги" окажутся пророческими?

Владимир Сорокин — выдающийся российский писатель, яркий представитель постмодернизма. Автор десяти романов, а также повестей, рассказов, пьес и киносценариев. Лауреат премий Андрея Белого, "НОС", "Большая книга" и др., номинант Международной Букеровской премии. Его книги переведены на десятки языков.

В марте наше издательство выпустит переиздание знаменитой повести Владимира Сорокина "День Опричника".

Jan. 25th, 2017

jewsejka

Владимир Георгиевич по-французски...

Jan. 16th, 2017

jewsejka

Владимир Сорокин via Ирина Сорокина // "Facebook", 12 января 2017 года

Jan. 9th, 2017

jewsejka

Владимир Георгиевич по-албански...

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



Mihail Vakulovski (February 2, 2012): Și Vladimir Sorokin vă urează LMA! (foto - de pe site-ul său)

Jan. 7th, 2017

jewsejka

Александр Проханов (радио-эфир) // "Говорит Москва", 3 января 2017 года

АЛЕКСАНДР ПРОХАНОВ в программе ПРОТИВ ВСЕХ

ведущий: Сергей Рыбка

<...>

[Сергей Рыбка:]
— Я о «Губернаторе» этом столько говорил, вообще хватаюсь за него. У нас только в этом году двое губернаторов оказались пока в следственных изоляторах, приговоры не вынесены. В прошлом году у нас тоже два губернатора оказались под следствием. Книга, которую написали вы, — это ведь художественное произведение?

[Александр Проханов:]
— Это роман.

<...>Collapse )

[Сергей Рыбка:]
— Губернатор-преступник вам не интересен?

[Александр Проханов:]
— Мне интересен губернатор-труп, губернатор с разорванным животом, губернатор, наполненный копошащимися червями. Мне очень интересен мужчина-губернатор, который беременный…

[Сергей Рыбка:]
— От другого мужчины-губернатора?

[Александр Проханов:]
— И от другого мужчины. Это всё очень интересно. Но я думаю, что пусть этим занимается Сорокин.

<...>

Dec. 25th, 2016

jewsejka

Дмитрий Быков (радио-эфир) // "Эхо Москвы", 23 декабря 2016 года

ДМИТРИЙ БЫКОВ в программе ОДИН

<...>

«Прочитал Сорокина «Сердца четырёх». Нахожусь под впечатлением. В чём замысел этих ужасов? Неужели только показать, какие мы звери?»

Ну нет конечно. Вот это, мне кажется, и есть порок этого романа, что он как бы не сбалансирован, там некоторый избыток ужасного и такого натурализма. Ну, понятно, чем этот выплеск объясняется в девяностые годы — написать что-то гораздо более ужасное, чем уже ужасная тогдашняя реальность. Сорокин ведь великий пародист. И он, пародируя, всегда превышает.

Проблема, мне кажется, в ином, и смысл романа из-за этого ускользал от многих. Ведь смысл романа очень простой. Он в том, чтобы показать, изобразить жизнь как поток зверств без конечной цели, без определённой заданной заранее цели. Ведь всё, ради чего четверо (Ребров, Штаубе, Оля и Серёжа) совершают свои злодейства — они совершают их для того, чтобы кубики, сделанные из их сердец, застыли вот с такими цифрами. Сколько там? 4, 3, 2, 2. Не помню сейчас. Это не имеет никакой цели. Все эти злодейства не ради чего-то. Вот это попытка увидеть жизнь как огромный, сложный, жестокий ритуал, не имеющий конечного оправдания. А что если нет никакой религии, нет никакой загробной жизни, нет ничего, что придавало бы смысл? А вот тогда всё выглядит так. Сложные, тщательно запланированные, структурированные действия, которые не имеют сколько-нибудь внятной цели и внятного финала.

Такой взгляд на жизнь имеет свои преимущества, потому что, во-первых, конечно, он эстетический, он привёл в результате к созданию выдающегося художественного текста. Ну и, во-вторых, такая точка зрения по-своему верна, если полностью у этого храма отрезать купол. В каком-то смысле эта книга глубоко религиозная, потому что Сорокин показал, во что превращается этот мир, если в нём нет оправдания и смысла. Вот так мне кажется.

<...>

Dec. 8th, 2016

jewsejka

Сергей Широков // "АртШанс", 1 августа 2015 года



Telluria. Venice biennale 2015. Результат нашей работы. Теллурия

На 56-й Венецианской биеннале, которая прошла в мае-июне 2015 года, открыли выставку «Павильон Теллурии», на которой представили мир романа «Теллурия» Владимира Сорокина

В павильоне показали, как выглядит мифическая Демократическая Республика Теллурия, в которой происходит действие романа. Как рассказали организаторы, «экспозиция с признаками тотальной инсталляции была обращена к истории и искусству ДРТ». Мир Теллурии впервые показали в виде художественной выставки.

Проект «Павильон Теллурия» придумали писатель Владимир Сорокин и художник Женя Шеф, спонсором выступил фонд Михаила Прохорова.

Роман Владимира Сорокина «Теллурия» вышел 15 октября 2013 года. В нем рассказывается о ближайшем будущем, в котором Россия распалась на 15 отдельных стран. Страна Теллурия расположена в горах Алтая, она занимается производством теллуриевых гвоздей, которые используют как наркотики. В мире романа живут гномы-мутанты и православные коммунисты.

Была проделана грандиозная пятимесячная работа. Необходимо было предоставить незаурядный арт-объект во Дворец до́жей в Венеции (итал. Palazzo Ducale великий памятник итальянской готической архитектуры, один из главных достопримечательностей города), а так же маски в стиле венецианских на праздник-маскарад 56-го Венецианского биеннале.

На разработку концепции арт-объекта, создание эскизов и макетов ушло несколько месяцев. Предложенный как писателем так и художником Владимиром Сорокиным проект синего шершня и доработанный нашими художниками Николаем Титовым и Александрой Лазиевой в итоге стал окончательным.

После тщательного подбора материалов, создания макетов и доработки пришла пора воплотить идею в жизнь. Спустя месяц тонкой и кропотливой работы появился качественный арт-объект нашей компании "Арт-Шанс".

Доставленный в Венецию он гордо занял свое место во дворце дожей идеально вписавшись некой изюминкой в величественные готические залы дворца, нависая над головами зрителей. Имея грандиозный успех у зрителей, на второй день выставки "Синий Шершень" был выкуплен частным лицом, а по окончанию выставки улетел в частный владения в Монако.

Следует упомянуть не менее важную вторую часть заказа коим являлись венецианские карнавальные маски. Согласитесь предоставить венецианские маски из России на родину их изобретения, где множество лавок несколько веков подряд оттачивали свое мастерство по их изготовлению и не упасть при этом "в грязь лицом", как говорится, задача не из простых.

Во дворе Дворца дожей происходило целое шоу где Владимир Сорокин и Женя Шеф разыгрывали одну из сцен книги.

Для персонажей сцены мы изготовили маски героев романа "божества дев со звериными головами", а так же костюм для самого писателя.

Мы предоставили семь карнавальных масок со звериными мордами. Идея заключалась в том чтобы совместить персонажей книги и утрировать звериное начало разыгрываемое в представлении, где актеры по всем историческим традициям выступали обнаженными и показывали нравы той Венеции, когда венецианские маски использовались для сокрытия личности людьми, состоявшими в предосудительных интимных связях или вовлеченными в откровенно противозаконную деятельность.

Каждая маска создавалась в ручную нашими художниками. Ручная роспись, тесьма из бархата, тесьма с камнями и стразами, кружева, натуральные перья, серьги. Сделаны по человеческой анатомии лица с мягкой и удобной, для носки, подкладкой. Так вместо обычных масок из папье-маше мы создали маленькие произведения искусства, достойные Венецианского представления на перфомансе.

По счастливому случаю нам удалось оставить эти работы у себя после окончания карнавала и вернуть их в Россию.

И теперь в разделе магазин нашего сайта вы можете приобрести любую из этих масок и получить в подарок экземпляр книги Владимира Сорокина "Теллурия" с автографом автора.

Nov. 29th, 2016

jewsejka

... // "Россия. Культура", 28 ноября и 1 декабря 2016 года



"Ленком" готов представить спектакль "День опричника" по роману Владимира Сорокина

«Ленком» готов представить публике главную премьеру 90-го сезона. Спектакль «День опричника» по роману Владимира Сорокина поставил сам художественный руководитель Марк Захаров. Работа над постановкой началась давно, но дату премьеры несколько раз переносили. И вот - долгожданный генеральный прогон. Репортаж Марии Трофимовой.

Сценическую версию по антиутопиям Владимира Сорокина – повести «День опричника» и роману «Теллурия» – Марк Захаров делал сам. Задумывался о постановке еще несколько лет назад. О материале говорит – эпатажный, резкий. Пока не осознан обществом. Сорокин – продолжатель гоголевских традиций – рисует фантасмагорическую картину нашего будущего.

«В нашем обществе есть некая опасность сползания к тому, что любое историческое лицо, которое было в нашей истории, оно считается неким героическим явлением, это не так. У нас были и отважные люди, прекрасные, которые многое сделали для России, но были и люди, которые оскверняли наше прошлое, я к таким людям отношу Ивана Грозного и Малюту Скуратова», - признается художественный руководитель театра «Ленком», народный артист СССР Марк Захаров.

Именно последнему и посвящена повесть. Правда, в сценической версии действие происходит не в 2027 году, как у автора, а через сто лет после премьеры. Россия – где восстановлено самодержавие, процветает ксенофобия, идут репрессии – отгорожена от остального мира Великой Русской Стеной. День опричника – один рабочий день государева человека Андрея Комяги. Его играет Виктор Раков.

«Я думаю, что это про настоящее все-таки. Играя отрицательную роль, надо искать в ней что-то положительное, все очень перемешано, как и в жизни», - делится народный артист России Виктор Раков.

В спектакле задействованы: Леонид Броневой, Александра Захарова, Виктор Вержбицкий, Владимир Юматов. Дмитрий Певцов играет государя Платона Николаевича. Образ собирательный, сложный, неоднозначный. Деспот. И, тем не менее, просьба режиссера – никого не изображать.

«Марк Анатольевич дал интересную форму для этого персонажа. Его перманентное общение с людьми - это издевательская позиция, не ставящая никого ни во что, кроме себя. Попытка такого рода человека воплотить потихонечку материализуется», - говорит народный артист России Дмитрий Певцов.

Творчество Владимира Сорокина – это всегда игра со словом. И эту манеру писателя театр органично продолжил. Скорее всего, реакция публики на спектакль будет неоднозначной. Но театр к этому готов.



В "Ленкоме" показали спектакль "День опричника" в постановке Марка Захарова

Последнее время театр «Ленком»у всех на устах. Тем не менее, в его репертуаре не только потери, но и приобретения. «День опричника» – первая премьера 90-го сезона. И действительно долгожданная. Потому что с того момента, как Марк Анатольевич Захаров задумал перенести на сцену повесть Владимира Сорокина, прошло почти десять лет. А действие этой антиутопии, как значится в подзаголовке, «происходит через 100 лет после премьеры». На которой побывала Мария Трофимова.

Материал Владимира Сорокина – эпатажный, резкий, актуальный. Пока не осознан обществом, считает Марк Захаров. По его мнению, писатель продолжает гоголевские традиции: рисует фантасмагорическую картину нашего будущего.

«Тот случай, когда автор ошибается в оценке собственного творения. Это не устарело, и это остается таким предостережением, что если мы и дальше будем выискивать в нашем прошлом, если мы доведем славянофильские настроения до абсурда, то тогда надо ставить памятники не только Грозному, но и Малюте Скуратову», – убеждён Марк Захаров.

Именно Малюте Скуратову и посвящена книга. Правда, в спектакле действие просходит не в 2027, как у автора, а спустя век после премьеры. В государстве восстановлено самодержавие, процветает ксенофобия, идут репрессии – страна отгорожена от остального мира Великой русской стеной. День опричника – один рабочий день государева человека Андрея Комяги.

Сам писатель не смог присутствовать на премьере. Но планирует посмотреть спектакль в декабре. Творчество Владимира Сорокина – всегда игра со словом. Эту его манеру театр органично продолжил, создав собственную версию.

«Когда Захаров говорит в своем предисловии к спектакою о гоголевской природе юмора Сорокина, думаешь о том, что это, может, даже не столько Гоголь, сколько Евгений Шварц. Не уверен, что Сорокину бы понравилось такое сравнение», – отметил ректор Российского института театрального искусства – ГИТИС Григорий Заславский.

«Когда смотришь на эту страшную, гротескную историю – может быть, в смехе и есть очищение, и смех здесь главное», – прокомментировал народный артист России Андрей Житинкин.

В спектакле Марк Захаров изменил финал. Режиссеру так хочется подарить зрителю надежду.

jewsejka

Марк Захаров (интервью) // "НСН — Национальная служба новостей", 28 ноября 2016 года

MZ.jpg

Марк Захаров: «День опричника» Сорокина — это клубок разной правды о России

Марк Захаров рассказал НСН об актуальности постановки «День опричника».

30 ноября в театре «Ленком» состоится премьера, на постановку которой художественный руководитель театра Марк Захаров потратил почти десять лет. Инсценировка повести Владимира Сорокина «День опричника» вызвала живой интерес у публики уже накануне премьеры, а в день генеральной репетиции, 28 ноября, билетов на ближайшие даты спектакля в кассах уже не осталось.

Художественный руководитель московского театра «Ленком» Марк Захаров рассказал в интервью НСН, как шла работа над постановкой, в чем причина его обращения к творчеству Сорокина, а также о картине современных тенденций в искусстве.


— Расскажите, почему вы решили обратиться к современной литературе и к такому неоднозначному автору?

— Меня, как законопослушного гражданина РФ очень озадачили и огорчили тенденции в нашем общественном развитии. Те тенденции, которые привели к неоправданной героизации любых событий прошлого, которые вылились в итоге в памятник Ивану Грозному. Дальше, очевидно, будут памятники Малюте Скуратову, который был ближайшим и очень верным его помощником, и, разумеется, не должен оставаться в забвении. Лжедмитрий — тоже неслучайный человек, обладающий западным воспитанием, несущий определенную просветительскую миссию на русскую землю — так тоже можно повернуть историю. К этим тенденциям, которые в последнее время возобладали, можно добавить, что на нашей планете есть только одно место, где есть благодатная жизнь, а люди не совершают ошибок и делают все с огромным одухотворением, это Российская федерация. Все остальные прозябают в пороке, деградации, разврате. Их даже нельзя считать партнерами, как их аккуратно называет наше верховное руководство, наши аналитики называют их просто пропащими людьми. И эта государственная гордыня, которая становится уже государственной политикой, меня очень печалит.

Я понимаю, что, может быть, когда-то нескоро, уже не при нашей жизни, все вернется на круги своя. История снова будет заниматься не мифами, а правдивыми событиями. Все-таки назначение исторического мышления и его сверхидея — это правда, о нашем пути, о наших химерах, заблуждениях, ошибках. Все это в фантасмагорическом и остроумном клубке переплетается в произведении, которое создал писатель Владимир Сорокин.

— Спектакль готовился почти десять лет, а почему так долго?

— На самом деле, не десять лет. Просто была первая попытка, репетировали меньше месяца, и я понял, что пока у меня не получается. Так у меня было со «Снегурочкой», с другими спектаклями, когда я понимал, что спектакль может получиться неинтересным или ущербным по тем или иным причинам. Была пауза, во время которой я частично продумывал, что надо исправить. Я показывал и первый вариант Владимиру Сорокину. Он его одобрил, а потом появилось желание и возможность сделать второй заход на эту сложную прозаическую ткань.

— А, по мнению артистов, «День опричника» — это сложный материал или его легко играть?

— Артисты работают увлеченно, с интересом. Но я не лезу каждому в душу, поэтому не знаю, что, в конце концов, говорят про постановку они дома за чаем. Но я не вижу никакого сопротивления и каких-то ненужных дискуссий. Есть полное доверие к режиссеру, наверное, за последние годы я его заслужил. А со стороны артистов это очень ценная вещь.

— Марк Анатольевич, расскажите, кто писал музыку к спектаклю, кто занимался сценографией?

— Музыку писал мой постоянный единомышленник и сподвижник Сергей Рудницкий. Мы сразу нашли с ним нужную интонацию, такой агрессии, достаточно зримой и ощутимой. А сценографией занимался Алексей Кондратьев, который был учеником знаменитого художника Олега Шейнциса, и после его ухода из жизни он продолжил его дело. И, по-моему, он это делает успешно, хоть поиски идут и непросто.

— Вы не боитесь инцидентов на премьере — могут активисты сорвать спектакль, например?

— Я не вижу в этом материале, который был неоднократно издан и переиздан большими тиражами ничего запретного. В сценической версии есть стилизации под Сорокина, есть вещи, которые я сочинял, как автор сценической композиции. И постепенно видоизменяясь, версия сформировалась, как сбалансированно сделанная инсценировка. А в отношении боязни, могу сказать, что у нас вообще сейчас такая жизнь, что надо бояться всего. Но жить и все время бояться — неприятное занятие. Я скажу честно, что я не боюсь, потому что считаю себя правым. И я нигде в этой постановке не вступил на путь опасных аллюзий и намеков, в которых меня часто упрекали раньше во времена свирепой цензуры. Сейчас уже такого не должно быть, но никто не застрахован от того, как себя поведут люди. Меня обрадовал сигнал сверху — когда вандализм в театрах, на выставках, в других общественных местах назвали недопустимым. Я думаю, что это может остудить некоторые горячие головы.

Напомним, что повесть Владимира Сорокина «День опричника» была издана в 2006 году. Действие происходит в России 2027 года, где страна огорожена от мира Великой Русской Стеной. В государстве царит самодержавие, возрождена опричинина, а источником дохода в России остается только продажа газа и транзит китайских товаров в Европу.

jewsejka

Марк Захаров (интервью) // "Московский комсомолец", 28 ноября 2016 года

MZ.jpg

В Ленкоме поставили «День опричника»: Марк Захаров объяснил выбор Сорокина

Марк Захаров: «Писатель смеется над «богоизбранностью»

Вся ленкомовская гвардия — Виктор Раков, Леонид Броневой, Александра Захарова, Дмитрий Певцов etc. — выходит на громкую премьеру антиутопии по романам Владимира Сорокина «День Опричника» и «Теллурия», где само действие происходит «через 100 лет от премьеры» и призывает задуматься о «богоизбранности» русского человека, причем, не всегда в нормативном ключе... К «Опричнику» режиссер-постановщик Марк Захаров шел долго, и перед прогоном ответил нам на все ключевые вопросы.


— Марк Анатольевич, интересен все же сам выбор произведения — сколь сложно было его ставить?

— Это очень сложная работа, и шла она в два захода. Первый был несколько лет назад, когда я познакомил Сорокина со сценическим текстом, он одобрил, и всё было ничего, но начались репетиции, и я почувствовал, что не готов решить проблему — перенести текст, сделав из него сценическую версию. И я всё законсервировал. Отложил. И сравнительно недавно снова вернулся, но, к моему удивлению, Владимир Георгиевич к этому отнесся не очень хорошо. Он сказал, что когда я первый раз взялся — это было актуально, а сейчас актуальность утрачена. Таким образом, я еще раз убедился, что даже самые замечательные авторы не всегда понимают значение собственных произведений, не всегда прогнозируют их судьбу в культуре.

— И чем закончились переговоры?

— А тем, что он уступил право на использование его текстов в нашем театре (как это бывает в кинематографе), наши продюсеры выплатили гонорар. И я снова взялся за «Опричника», но с большим энтузиазмом, и с большей уверенностью, что это должно получиться...

— То есть Сорокин никакого отношения к постановке, ну как, не знаю, соавтор инсценировки, не имеет?

— Нет. Он имеет отношение в том смысле, что попросил меня использовать в «Опричнике» его новые тексты, в частности, роман «Теллурия». Я пообещал это сделать. И совет оказался хорош, потому что у нас перед началом первого и второго актов появляется такой персонаж как Демьян Златоустович (играет народный артист Иван Агапов), говоря комедийно-абсурдистские, немного бредовые монологи, целиком взятые из «Теллурии». Монологи эти намекают на ту путаницу в наших мозгах, которая, увы, сейчас имеет место.

В спектакль привлечены все ведущие артисты... правда, во время репетиций многие из них подходили ко мне с проникновенными словами — кого-то срочно отпустить на съемку, на кого-то уже проданы все билеты в Сызрани и невозможно отменить. И вот здесь я лавировал, хотя мне это стоило некого нервного напряжения.

— Вы намекаете, что они пытались устраниться?

— Нет-нет, просто они все очень востребованные люди, съемки помогают артисту, укрепляют к нему доверие, так что где-то я даже радовался за них. Состав очень интересный — Виктор Раков, Сергей Степанченко, Дмитрий Певцов, Александр Сирин... Леонид Сергеевич Броневой. Ему, может быть, в чем-то и трудно иногда, но... у него небольшая роль — роль специально для него, уж очень мне хотелось, чтобы он появился на сцене, потому что с Броневым связано слишком много радостных впечатлений в моей жизни.

— Сколь долго ставился спектакль?

— На «второй заход» потрачено что-то в пределах трех месяцев...

— А оставлены ли элементы ненормативной лексики?

— В какой-то мере это оставлено, правда, в тех дозах, — я это проверил собственным вкусом, — насколько это допустимо. Как это было допустимо у наших великих писателей, начиная с Толстого и Пушкина, наполнявших — по надобности — свои тексты «народными грубостями». Но — повторю — всё в пределах, ведь я понимаю, что со сцены нельзя говорить всё, что написано на бумаге.

— А тяжело шла работа?

— Нет-нет, для меня и моих товарищей работа была очень увлекательной, и к этому энтузиазму подключилась вся постановочная часть, что меня очень радовало. Прониклись все. И болели за спектакль.

— Но все-таки, в какие болевые точки вы бьете своим «Опричником»?

— Главное тут — это предостережение большого художника: если мы сегодня не внесем некоторые поправки в наше общественное мышление, то можем скатиться к героизации всех абсолютно исторических персонажей, не разбирая их значимости и нравственной сути. Вот поэтому у нас и возникают такие явления, как памятник Ивану Грозному, как иные памятники... И если послушать политические передачи, всех нынешних аналитиков, то получается, что мы — «единственное место на планете, где царит благодать, царит нравственное просветление, одухотворение, а все другие струны — погрязли в деградации, грехе и недостойны внимания».

Все, понятно, к нам враждебны, все — наши враги на планете, и это нас стимулирует на большие урожаи, на новые изобретения, на улучшения в военной сфере... и вот Сорокин как раз смеется над этой «богоизбранностью», будучи человеком остроумным. Хотя его юмор неожиданный, эпатажный иногда, отдает каким-то черным юмором, но, тем не менее, Сорокин смеется так, как смеялся над этим Гоголь. Поэтому Сорокин для меня лично — продолжатель великой гоголевской традиции в нашей литературе.

Беседовал Ян Смирницкий

Nov. 8th, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



MADISON Hotel Hamburg (May 13, 2016): Wir freuen uns über den Besuch von Vladimir Sorokin und Leonids Desyatnikov. Die gestrige Lesung von Hr. Sorokin war ein voller Erfolg. Und nun freuen wir uns auf das Konzert von Hr. Desyatnikov.

Nov. 7th, 2016

jewsejka

Фрагмент интервью с Дарьей Апахончич // "Радио Свобода", 6 ноября 2016 года

14889995_10207523040622682_1872279837314655808_o.jpg

Увыбрь уж наступил

В Петербурге на этой неделе состоялась депрессивная ноябрьская акция под названием "Увы-парад для увы-патриотов". Участники перформанса сфотографировались на кладбище и у железной дороги с плакатами "Война – безработица – ноябрь", "Родился, потерпел, умер", "Боль, пустота, патриотизм", "Наше будущее – алкоголизм", "Давайте это терпеть", "Ты ничего не изменишь" и с другими пессимистическими лозунгами.

Автор депрессивного перформанса – гражданская активистка, художник-акционист, учитель русского языка Дарья Апахончич.


<...>

– Все чаще говорим мы о приближении к дну. На ваш взгляд, это то дно, на котором мы все останемся, или то дно, от которого можно будет оттолкнуться?

– Не знаю. Есть роман Владимира Сорокина "Теллурия". Он там описывает будущее России как развал на 80 субъектов, каждый из которых стал отдельной страной. Там есть страна для сталинистов, например. Им там хорошо. Есть Рязанская монархия, там живут монархисты и они довольны своей жизнью. И этот роман вроде как антиутопия, но читается как утопия. Читаешь и думаешь: а действительно неплохой сценарий. Я думаю, что Россия однозначно обречена на очень серьезные изменения. Какие это будут изменения, не знаю. Может быть, развал или отделение каких-то субъектов, может быть, федерализация, может быть, закрытие границ с какой-то внутренней мутацией. Мне кажется, глупо гадать о том, что будет. Надо, конечно, больше заниматься собой, тем, что ты можешь, тем, в чем ты видишь результат. Но, честно говоря, на хороший результат для России я не рассчитываю. Я все-таки увы-патриотка.

<...>

текст: Светлана Павлова

Nov. 3rd, 2016

jewsejka

Владимира Георгиевича рисуют...



серия КРУТЫЕ ЧУВАКИ

отсюда

Nov. 2nd, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (фотографии)


Владимир Сорокин и Игорь Свинаренко


Andreas Tretner, ..., Владимир Сорокин





отсюда

Oct. 25th, 2016

jewsejka

Леонид Десятников ДЕТИ РОЗЕНТАЛЯ (2CDs, 2016)

desyarnikov.jpg

буклет (.PDF)

ЛЕОНИД ДЕСЯТНИКОВ. ДЕТИ РОЗЕНТАЛЯ

Номер диска в каталоге: MEL CD 1002432
Запись: 2015
Год выпуска: 2016

Фирма «Мелодия» предлагает вашему вниманию запись оперы Леонида Десятникова «Дети Розенталя».

Премьера оперы (2005 г., режиссер-постановщик Э. Някрошюс) стала одним из значительнейших событий русской музыкальной культуры XXI века. Впервые за много лет Большой театр заказал новую оперу современному композитору, и этот «эксперимент», плод совместного труда Леонида Десятникова и Владимира Сорокина, оставил яркий след в истории главного музыкального театра нашей страны. Автор оперы проявил себя в самых разных жанрах академического направления (оперном, балетном, симфоническом, концертом, камерном), но его творчество с трудом поддается определению и не укладывается в прокрустово ложе стилевых обозначений – сам композитор не возражает против термина «постмодернизм».

«Музыкально-сценическим воплощением идей современной культуры» назвал эту оперу известный музыкальный критик Александр Матусевич. История «клонирования» немецким ученым Розенталем, бежавшим в СССР, пяти великих композиторов (Моцарта, Верди, Вагнера, Чайковского и Мусоргского), волею судьбы заброшенных в современное пространство постсоветской России, рождает своеобразную «игру» в стили – без прямых цитат и заимствований, но с множеством музыкальных, драматургических и иных аналогий, безошибочно узнаваемых слушателем и создающих прихотливую мозаику смыслов с псевдоироничным подтекстом.

Опера была записана в 2015 году солистами, хором и оркестром Большого театра России под управлением главного дирижера театра в 2001–2009 гг. Александра Ведерникова.

Действующие лица и исполнители:

Алекс Розенталь, ученый – Пётр Мигунов, бас
Дубли:
Вагнер – Елена Манистина, меццо-сопрано
Чайковский – Максим Пастер, тенор
Моцарт – Всеволод Гривнов, тенор
Верди – Василий Ладюк, баритон
Мусоргский – Александр Телига, бас
Таня, проститутка – Кристина Мхитарян, сопрано
Няня – Ирина Рубцова, сопрано
Кела, сутенер – Борис Стаценко, баритон
1-й соратник Розенталя – Павел Валужин, тенор
2-й соратник Розенталя – Даниил Чесноков, бас-профундо
1-я подавальщица – Руслана Коваль, сопрано
2-я подавальщица – Екатерина Морозова, сопрано
3-я подавальщица – Виктория Шиловская, меццо-сопрано
Беженец – Екатерина Морозова, сопрано
Бомж – Александр Малый-Козихинский, баритон
Торговка – Ирина Рубцова, сопрано
Проводник – Максим Пастер, тенор
Плакальщицы: Ольга Юкечева, сопрано; Мария Нефёдова, меццо-сопрано
Голос – Илья Ромашко
Танцующие игрушки: Балерина, Оловянный солдатик, Плюшевый мишка
Генетики, отъезжающие, наперсточники, таксисты, торговцы, проститутки

detirosenthalja.jpg

Общее время: 73.00

Oct. 17th, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



отсюда

Oct. 13th, 2016

jewsejka

Фрагмент интервью с Марком Захаровым // "Вечерняя Москва", 12 октября 2016 года

MZ.jpg

Марк Захаров: Каждый человек должен иметь право на Полет

13 октября художественный руководитель «Ленкома», легендарный режиссер, народный артист СССР Марк Захаров отмечает день рождения. В эти дни режиссер репетирует свой новый спектакль — сценическую фантазию на тему двух произведений любимого им писателя Владимира Сорокина — повести «День опричника» и романа «Теллурия». Наш обозреватель беседует с артистом.

<...>

— Марк Анатольевич, поведайте, что вас «зацепило» в этих сорокинских произведениях?

— Я задумал поставить антиутопию, действие которой происходит через сто лет после премьеры. Есть вещи, которые сегодня меня по-настоящему беспокоят. Потому что они могут обернуться (и уже в какой-то степени обернулись) некой деградацией общественной мысли в отношении нашей отечественной истории.

Наш современник Владимир Сорокин с большим сарказмом и острым юмором гоголевского склада исследует общественные настроения, которые привели к тому, что в Орле открылся памятник Ивану Грозному. Увлечение стариной, без различения того, кто является в истории тираном, а кто эту историю действительно двигает вперед, — опасно.

Даже дореволюционные императорские историки не осмелились в памятник, посвященный 1000-летию России, поставленный в Великом Новгороде, внести фигуру этого царя. Поэтому дальше я с содроганием жду, что у нас появятся памятники Малюте Скуратову или, например, Лжедмитрию, которых было несколько.

<...>

Беседовала Елена Булова

jewsejka

Фрагмент интервью с Марком Захаровым // "Вечерняя Москва", 12 октября 2016 года

MZ.jpg

С мечтой о лыжах

Начало театрального сезона у режиссера Марка Захарова всегда совпадает с днем рождения. На днях худруку Ленкома исполнилось 83 года, а театр открыл свой 90-й сезон. Новый сезон театр открыл «Вальпургиевой ночью» по произведениям Венедикта Ерофеева. С разговора об этом спектакле и начался разговор с Марком Захаровым.

<...>

— В первой премьере сезона вы снова обратитесь к эстетике постмодерна. Это будет «День опричника» по Владимиру Сорокину.

— Замечательный прозаик, к которому относятся неоднозначно, постепенно становится классиком. Спектакль планируем выпустить в конце ноября.

<...>

— О чем будет «День опричника»?

— В нем мы попробуем подумать о нашей новейшей истории, хотя спектакль будет называться антиутопией. Действие его будет происходить через 100 лет после премьеры. Я к обстоятельствам давно минувших дней отношусь с большим уважением, и тем не менее мы не должны идеализировать нашу старину.

— Что вы имеете в виду?

— Речь идет о самолюбовании без должной оценки. Например, в Орле хотят поставить памятник Ивану Грозному — это печальное, на мой взгляд, событие. Так же как и восстановление памятников Сталину. Напомню, что дореволюционные философы и архитекторы не нашли в памятнике 1000-летию России (монумент, воздвигнутый в 1862 году в Великом Новгороде в честь тысячелетнего юбилея легендарного призвания варягов на Русь. — «ВМ») места царю Ивану Грозному. Восхищаться, любоваться и прославлять этих людей не надо. В названии будущей премьеры заложено слово «опричнина» как прямой отсыл к средневековым нормам. Это опасность, которая витает в нашем обществе. Сорокин в остроумной и сочной манере исследовал это явление, к чему оно может привести.

<...>

Беседовала Анна Бояринова

Oct. 5th, 2016

jewsejka

Владимир Георгиевич по-латышски...



Vladimirs Sorokins "Putenis" / no krievu val. tulk. Maija Kudapa // Rīga: "J.L.V.", 2014, 206 lpp., ISBN: 9789934116285

Oct. 3rd, 2016

jewsejka

Дмитрий Быков (радио-эфир) // "Эхо Москвы", 2 октября 2016 года



ДМИТРИЙ БЫКОВ в программе ОДИН

<...>

«Насколько актуальной вы считаете горьковскую «Вассу»? За прошлый год в театрах Москвы вышло сразу три спектакля по этой пьесе, причём в её первом варианте. В чём секретной этой «железной леди» начала XX века?»

Знаете, вопрос, предполагающий всё-таки, конечно, хорошее знакомство с обоими вариантами пьесы. Второй вариант я тысячу лет не перечитывал, поскольку с тех пор, как Анатолий Васильев поставил первый и как бы вернул ему тоже легитимность, по-моему, второй в российском театре никакой популярностью не пользовался. Ну, это и естественно, потому что Горький вообще в 20–30-е годы, в конце 20-х — начале 30-х резко ухудшал то, что он делал раньше. Второй вариант «Вассы», насколько я знаю, насколько я помню, отличается гораздо больше прямолинейностью и усилением, что ли, того социального момента, который первоначально-то, в общем, отсутствует. «Васса Железнова» — довольно любопытная пьеса в том отношении, что она развивает, вы не поверите, старые добролюбовские идеи, идеи из статьи о пьесе Островского «Гроза». Главная добролюбовская идея сводится к тому (в «Луче света в тёмном царстве»), что антропологическая революция в России произойдёт через женщину; женщина — самое униженное существо, самое замученное, и поэтому новый человек — это будет женщина. И у Гоголя была эта мысль применительно к Уленьке в «Мёртвых душах». И у Островского была эта мысль применительно к Катерине. И, уж конечно, у Тургенева была эта мысль применительно к Елене.

Что касается Горького, то наиболее наглядно она выразилась в пьесе «Мать»… то есть не в пьесе, а в романе «Мать», ну и в пьесе «Васса Железнова». Это два разных варианта новой женщины. Ниловна бунтует, потому что она всю жизнь была забита. А Васса берёт на себя мужские функции, потому что муж её ничтожество, которого она вдобавок вынуждает к самоубийству. Я помню, как Панфилов, когда он ставил «Вассу», он в Чуриковой всячески подчеркнул ум и даже благородство, а мужа сделал абсолютной такой тряпкой, лепёхой. И я помню, что я чувством глубочайшего внутреннего протеста это смотрел. Но вы не забывайте, какая там есть важная вещь. Кстати, это же есть и у Сорокина в «Москве», в очень хорошем сценарии, где тоже, на мой взгляд, подчёркнута эта же мысль. Последствие такого перерождения женственности — появление этого типа мужика в юбке — оно и приводит к тому, что семья вырождается. Ведь обратите внимание: у Вассы дочка душевнобольная, которую совершенно замечательно сыграла Яна Поплавская в фильме, и такая же душевнобольная дочь и у героини Колякановой в фильме «Москва» Зельдовича. То есть для Сорокина очень важно, что отпрыски «железной женщины» — чаще всего такая же выжженная земля, к сожалению, как и Россия после Ивана Грозного, чей слабоумный сын Фёдор Иоаннович элементарно не удержал страну. То есть последствием такого омужествления женского персонажа становится вырождение и крах семьи. Хорошо это или плохо, но это так. При том, что Васса Железнова, конечно, мне нравится гораздо больше женственных мужчин этой эпохи.

<...>

«Скажите пару слов про книгу Сорокина «Тридцатая любовь Марины». В романе прекрасные описания взросления героини, её первых знакомств со своей сексуальностью. Почему с Мариной происходит перелом и её личность растворяется в «тридцатой любви»?»

Это довольно глубокий роман, довольно точный. Трудно в нём проследить, где кончается пародия, а начинается серьёзное исследование. Мне кажется, что это именно исследование. Я разделяю точку зрения моей матери, что это лучший текст Сорокина, хотя есть у него и не менее удачные, скажем так. А есть и менее. «Тридцатая любовь Марины» — это история всё о том же. Это история о том, как женская власть, женская система ценностей, более гибкая, в какой-то момент становится доминирующей в России 70-х годов. Обратите внимание, там же речь идёт о разгроме диссидентского движения. Посмотрите, какие там персонажи. Панк отвратительный, который мочу пьёт. Диссидент, который такой похотливый, трусливый, который изверился во всём и не верит, что вообще ещё какие-то возможны перемены. Естественно, что на этом фоне единственным мужчиной ей кажется либо недосягаемый Солженицын, чей портрет принимает за Стендаля, либо секретарь обкома или секретарь парткома на заводе, потому что в нём есть какое-то мужественное начало. И то, что диссидентская культура — культура, скажем так, слабости — рано или поздно впадёт в тоталитаризм и пойдёт его лобызать и отдавать ему — эта мысль очень глубокая и точная, потому что постмодернизм, он же с поразительной лёгкостью лобызает любую силу. Так что здесь всё было предсказано замечательно. Это, конечно, грустный роман и во многих отношениях издевательский. Как раз те сцены открытия сексуальности, которые вас так пленяют, мне кажется, наиболее пародийные, наиболее язвительные. Тут есть и отчётливые пародийные отсылки к Бунину, и к Ахматовой, вообще к культуре русского модерна. Но совершенно очевидно, что вырождение этого модерна ведёт к тому, что героиня испытывает оргазм в объятиях директора завода или парторга этого завода. И надо вам сказать, что так оно и произошло. Посмотрите, сколько постмодернистов побежало лобзать вот этот постмодерный и, конечно, фальшивый русский авторитаризм, сколько народу из числа вот этих постмодернистов, радостно называющих себя сегодня наследниками Розанова, первого русского постмодерниста, как они лобзают любую силу и как это плохо пахнет.

<...>

Sep. 29th, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "HVG", 21 augusztus 2016



Szorokin: gyerekkorunk óta ezt az erőszaklevegőt szívtuk be

A trágársággal, erőszakkal, tabudöntögetéssel sokkolni akaró Vlagyimir Szorokin kábítószerként tekint az irodalomra. Az orosz író a TedxBudapest Klub eseményén lépett fel, de még előtte interjút adott lapunknak.

— A kortárs világirodalom egyik fenegyereke. Elhatározta, hogy a közönséget provokálva robban be az irodalomba, vagy így alakult?

— Nem vagyok provokatőr. A provokatőr exhibicionista, én pedig voyeur, kukkoló vagyok. Nem akarok senkit provokálni, kérdéseket teszek föl, csak kicsit más megvilágításban. A kérdéseim élesek, általában a társadalom fájdalmas pontjait piszkálják. Éppen ezért a társadalom ezektől, mint a tűszúrástól, összerázkódik vagy megretten.

— Sokan fogalmaznak meg hasonló kérdéseket, de az ön formai megoldásai kirívóak – különösen pályája korábbi szakaszában a trágárság, a pornográfia, a tabudöntögetés, például az orosz klasszikus írók megkérdőjelezése. Miért él ezekkel az eszközökkel?

— Az erőszak országunkban szinte levegő volt. Gyerekkorunk óta ezt az erőszaklevegőt szívtuk be, és az egész XX. század vérfürdő volt. Oroszország is vérfürdőben fetrengett. A korai prózám gyakorlatilag egyetlenegy kérdés: miért nem tudnak erőszak nélkül élni ebben az országban az emberek? S ezt a kérdést nem egészen szokványos módszerekkel adtam elő.

— A jég című regényének Mundruczó Kornél rendezésében tíz éve bemutatott dramatizált változata elment a tűréshatárig. A konszolidáltabb darabokhoz szokott közönséget sokkolta az erőszak, a meztelenség, a pornográfia – sokan az előadás közben elmentek.

— Sokféle irodalom létezik. Van, amelyik olyan, mint a kényelmes fotel, és van, amelyik hideg zuhany. Az én irodalmam a hideg zuhany kategóriába tartozik. Úgy gondolom, hogy a világot téves, komfortos illúzió ragadja magával, én pedig ezt az illúziót rombolom le.

— Írásainak konklúziója, hogy a történelemben nincs sok lényegi változás, az emberi természet olyan, amilyen, és ne legyenek illúzióink, az életünk nem lesz jobb. Miért úgy beszél a jelenről, hogy közben a történetet a jövőbe helyezi?

— Az az igazság, hogy hosszú ideje olyan korban élünk, ahol a szokásos egyenes perspektívából, a XIX. századi írók eszközeivel már nem lehet bemutatni a mai világot. Éppen ezért számomra a múltból vagy jövőből bemutatott világ teszi lehetővé, hogy azt ábrázoljam, amit szeretnék.

— A két éve megjelent Tellúria című regényében a XXI. század közepén járunk. Hátborzongató a gondolat, hogy Európa már túl van egy muszlimokkal vívott háborún. Európa szétesett, romokban az Orosz Föderáció is. Látnokként ír arról, aminek mára a részeseivé váltunk.

— Meg lehet ezt a hátborzongást fogni? Mi oroszul úgy mondjuk, hogy bogarak szaladgálnak a hátamon. Megfoghatom ezeket a bogarakat? Nem vagyok jós. A művész csak az intuícióira hagyatkozhat. Én is ezt teszem. Nem vagyok se politológus, se történész, van viszont antennám, és az valamit sugároz felém. De egyik művemmel sem az volt a célom, hogy bármit megjósoljak. A Tellúriát már 2013-ban megírtam, alapvetően Berlinben, és éppen ezért inkább Európáról szól. Berlinben olyan érzésem volt, hogy a második világháború utáni békés életnek vége, ilyen már nem lesz többé – ezért lett a regény olyan, amilyen. A legutóbbi nizzai események például az új idők jelei.

— Mióta él Berlinben, és miért költözött oda?

— Négy éve élek ott, de Moszkvában is töltök időt, bár kevesebbet. Nyugat-Berlinben 1988-ban jártam először, ami felejthetetlen élmény volt. Megszerettem a várost, és úgy döntöttem, hogy ott szeretnék élni.

— Lehet azt mondani, hogy mindez a mai Moszkva elleni, vagy inkább a putyini hatalom elleni döntés volt?

— Oroszországban most nagyon nehéz a politikai és a gazdasági helyzet, ami természetesen engem eltaszít onnan. De valójában már a nyolcvanas évek elejétől járok Európába, és nem nagyon tudom elképzelni az életem nélküle.

— De hát Oroszország is része Európának, nemde?

— Mindenképpen, de azért más. Ott egészen más az élet, mint Európában, és ez az élet egyre nehezebb, és egyre megjósolhatatlanabbá válik.

— Köszönhető mindez a putyini vezetésnek?

— Természetesen. Ha a kilencvenes években Oroszország még Európa felé tartott, akkor az utóbbi 15-16 évben nagyon ellenkező irányba fordult, és most nagyon-nagyon távol van tőle.

— Európában sem egyszerű a helyzet, sőt Berlinben közelről láthatja, hogy a különféle kultúrák egymás mellett élése is létrehoz feszültségeket.

— A földi élet nem Paradicsom. Nem kell létrehozni össznépi komfortillúziót, mert az lehetetlen. A komfortérzés rövid ideig létezhet, de nem tovább.

— A Tellúria ötven kis történetének mindegyikében szerepel a tellúr nevű narkotikum. Ha a tudatmódosító szöget beverik valakinek a fejébe, életre kelnek legbensőbb vágyai, és mindent felülmúló transzcendens utazás részese lehet. Ez tiltott szer, de mindenhol megtalálható. Miért fontos a használata?

— Ön is ennek a kábítószernek a függésében él.

— Ön most a mobilját mutatja nekem. Ez lenne a szög?

— Előbb-utóbb a telefon pici szöggé válik, és a fejünkbe fúródik. Ez egy metafora. A könyveimet egyébként nem kell szó szerint olvasni.

— Az írásaiban rengeteg az irracionális elem, mintha a tudatalattija kerülne a felszínre, szárnyal a fantáziája. Használ írás közben tudatmódosító szereket?

— Szélesebb értelemben vett kábítószerekkel nem nagyon éltem, az alkoholt kivéve. Egyszer részegen hazaértem, s akkor eszembe jutott egy elbeszélésötlet, amit nagyon jónak tartottam, úgyhogy azon nyomban le is írtam. De reggel, miután felkeltem és elolvastam, darabokra téptem. A legerősebb kábítószer az irodalom.

Беседовала Farkas Éva

Previous 25

июль 2011

February 2017

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com