?

Log in

Previous 25

Aug. 30th, 2016

jewsejka

​Вадим Демидов // "СИА-ПРЕСС", 29 августа 2016 года

Нервные импульсы народных бронтозавров

Православные активисты против писателя Сорокина

Как я вижу, Владимир Сорокин продолжает действовать на людей как красная тряпка на разъяренного быка. На прошедшей неделе некие «православные аналитики литературы» подали заявление в полицию в связи с рассказом Владимира Сорокина «Настя». Якобы авторы заявления уже получили заключение эксперта о том, что в рассказе присутствует унижение группы лиц по отношению к православию и к русским. Инкриминируют писателю и пропаганду каннибализма.

И на днях ко мне в фейсбук заглянула одна комментаторша, брызжущая фразами типа «Сожгла бы урода!» Правда, через три-четыре реплики она из диалога слиняла, подчистив за собой то, чем наследила, — это, конечно, правильная гигиена, за собой надо подчищать.

Как я вижу, по-прежнему действует правило буравчика:

чем меньше человек читал книг Сорокина, тем более на него обозлен.

Это как с Pussy Riot. Никто их не видел, не слышал, но сверху объяснили, что пора оскорбиться — так и сделали.

Я слежу за Сорокиным с первых его напечатанных в рижском журнале «Родник» рассказов, шел 89-й год. К тому времени повесть «Очередь» уже опубликовали в Европе, в связи с чем писателя вызывали на ковер в КГБ. Но в ельцинские годы Сорокин — один из главных героев читающей публики, началась «эпоха Сорокина».

Социальная фантастика «Голубого сала» практически совпала с приходом Путина. Симптоматично, что уже в начале 2002-го на Сорокина набрасываются кремлевские «Идущие вместе». Первая уличная акция «идущих» была пробным шаром – те предлагали обменять «Голубое сало» (а также книги Пелевина и Виктора Ерофеева) на сборник живого классика советской литературы Бориса Васильева. Между тем, автор знаковых повестей «А зори здесь тихие...» и «Не стреляйте в белых лебедей», ничего об акции не знал и возмутился, когда выяснилось, во что его втянули. Для второй акции сурковские хунвейбины возле своей штаб-квартиры на Земляном валу выстроили из пенопласта огромный унитаз и бросали туда сорокинские книги, и в итоге унитаз взорвали — причем ответственность за взрыв взяли на себя экстремисты из не засвеченной ранее группы «Красные партизаны». Далее противостояние дошло до взаимных исков — и «идущих» даже оштрафовали на 100 тысяч рублей.

В 2006-м конфронтация возобновилось — в Большом театре режиссер Някрошус поставил оперу Леонида Десятникова «Дети Розенталя» по либретто Владимира Сорокина. «Идущие вместе» пикетировали Большой с растяжками «Премьера калоеда и порнографа в Большом театре состоится сегодня». Но у Сорокина неожиданно появились защитники. Три десятка парней из леворадикальной организации «Авангард красной молодежи» растоптали растяжки и прогнали пикетчиков. Сами же развернули баннер «Путинюгенд, не вам судить» и принялись скандировать — «Порнография не в книгах! Порнография в Кремле!». Руководил леворадикалами Сергей Удальцов (спустя восемь лет он будет осужден «за организацию массовых беспорядков», и если не поможет УДО, просидит до президентских выборов).

Дальнейшая писательская судьба Сорокина, думаю, вам хорошо известна. В 2006 году он выпустил остросоциальный роман «День опричника», в котором предсказал появление на нашей территории православного анклава с девизом «Запад лишь вредит нам, надо отгородиться и будем прекрасно жить», затем вышли разрабатывающую ту же тему «Сахарный Кремль» и «Теллурия».

Странно, что общественность спала так долго и взбудоражилась лишь прочитав довольно старый сборник рассказов «Пир», в который входит рассказ «Настя», но, думаю, скоро они приоткроют и другие сорокинские вещи. И можно ожидать срочного увеличения тиражей.

Сам Сорокин прокомментировал реакцию «православных аналитиков» так:

«Рассказ «Настя» был написан мною в 2000-м году. Тогда начинался век нынешний, а мне захотелось высказаться о начале двадцатого, обещавшего не только революцию, но и новую мораль. Собственно, «Настя», как мне кажется, — про русскую интеллигенцию накануне «века долгожданной свободы». Теперь этот текст дошел до мозгов наших народных бронтозавров и те разразились негодующим ревом.

Но впечатляет не рев отечественных бронтозавров, а скорость нервного импульса в их телах: 16 лет. Такова скорость нынешней народной мысли.

Кстати, таков и возраст Насти. Бронтозавру невдомек, что художественная литература по определению неподсудна…»

jewsejka

Дмитрий Суворов // "Уральский рабочий", 30 августа 2016 года

«Взять бы эту «Настю» да и сжечь!»

Общественники требуют запретить известный рассказ Сорокина, а заодно и его экранизацию, которой еще не было…

Члены общественного движения противодействия экстремизму написали заявление в полицию с требованием проверить на экстремизм и запретить распространение в России рассказа Владимира Сорокина «Настя».

А также привлечь к ответственности режиссера Константина Богомолова за предполагаемую экранизацию этого произведения.

Активисты сначала обратили внимание на режиссера, а уже потом прочитали рассказ Сорокина, который тот намерен экранизировать. «Я и мои коллеги в Интернете прочитали текст этой книги и были шокированы, — говорит руководитель движения Ирина Васина. — Рассказ повествует о каннибализме. Семья неких помещиков в день рождения своей юной дочери запекают ее в русской печи, потом подают дочь на стол как главное блюдо и после этого едят ее», — сказала она. Что касается будущего фильма Богомолова, то его, по словам Васиной, в организации «могут предположить, что такой экстравагантный режиссер может снять фильм с признаками экстремизма». Сам Богомолов тверд в своих намерениях, называет «Настю» «одним из своих самых любимых текстов» — и собирается приступить к работе над картиной в ближайшее время.

Ну что тут скажешь… Владимир Сорокин — фигура в нашей литературе во многом уникальная. Его можно смело назвать современным российским Джонатаном Свифтом или Салтыковым-Щедриным. Используя классическую эстетику магического реализма и, как сказано у Некрасова, «вооружив уста сатирой», Сорокин создает фантасмагорические миры, где реальность оборачивается антимирами, и наоборот. Достаточно вспомнить роман «Голубое сало», в котором на секретных «шарашках» клонируют Достоевского и Льва Толстого, Хрущев является любовником Сталина… И злополучная «Настя» — сочинение, являющееся квинтэссенцией коронного сорокинского стиля. Писатель здесь создает эффект предельного эстетического шокинга, выстраивая каскад тройного контраста: сперва — тонко стилизованная под тургеневско-чеховскую стилистику картина классического «дворянского гнезда». Затем — выворачивающая наизнанку, с физиологическими подробностями, сцена, где на шестнадцатилетие титульную героиню заживо запекают (буквально обыгрывается слово «свежеиспеченная») в печи и торжественно съедают родные и их гости — здесь, помимо всего прочего, имеет место черная пародия на русскую сказку «Терешечка». А главный ударный смысл «Насти» — в последнем, третьем разделе, занимающем большую часть сочинения. Гости, поедая чудовищную трапезу, предаются утонченным светским разговорам, обсуждают высоколобые темы. Например, мировую гармонию, Спарту как «идеальное государство», философию Гераклита, Гегеля и Ницше. Поют сентиментальные романсы, флиртуют и занимаются сексом и тут же травят похабные анекдоты. В финале «улыбающееся юное лицо Насти возникло в воздухе столовой и просияло над костями». Перед нами — поразительный и жестокий гиньоль в духе Рабле или Гриммельсгаузена, в котором выворачиваются наизнанку и подвергаются скальпированию многие штампы и мифы российского самосознания и культуры…

Надо ли пояснять, почему традиционалисты питают такую ненависть именно к Сорокину — уж сколько раз его сочинения «активисты» сжигали на площадях… Поражает одна формулировка в доносе Васиной: «унижение группы лиц по религиозному православному и национальному признакам». Простите, а как тогда быть со всей классической литературой — русской и не только? Ведь в ней практически постоянно «унижают» кого-то, принадлежащих к тому или иному «отношению»! Как быть с фонвизинским «Недорослем», где все простаковы и скотинины — помещики и православные? И с «Мертвыми душами» великого писателя земли русской, где помещики — это Манилов, Ноздрев, Коробочка, Собакевич и Плюшкин, а чиновников можно коллективно обозвать «кувшинными рылами»? А тургеневские «Записки охотника» с выведенными там садистом Стегуновым, «мерзавцем с тонкими вкусами» (выражение В. Белинского) Пеночкиным и прочими полутыкиными и зверковыми? А пьесы А. Н. Островского, где российское купечество выведено «во всем оголении» моральной дремучести? А духовенство у Лескова — сомнительные иереи из «Соборян», монахи в виде равнодушных службистов в «Очарованном страннике», отвратительный прислужник тирании в рясе из «Тупейного художника»? А заскорузлый в первобытном зверстве мир русской деревни, встающий со страниц таких шедевров, как «Власть тьмы» Л. Толстого, «Мужики» А. Чехова, «Деревня» И. Бунина? А мир чеховских обывателей, вызывающий плач по умалению человеческого в Человеке? А «Мастер и Маргарита», где население Москвы — это паноптикум, а писательский мир — сборище пауков в банке? И ведь Булгаков был отнюдь не одинок в такой оценке «собратьев по перу» — Маяковский в своей предсмертной поэме «Во весь голос» назвал коллег «бандой поэтических рвачей и выжиг»… Сплошной «экстремизм»! И не надо думать, что это только отечественная литература была таковой. Великий Диккенс в своих романах показал такую жуткую изнанку «доброй старой Англии», что читающая Британия ужаснулась и… стала меняться. Эмиль Золя и Ги де Мопассан явили читающему миру бездну морального разложения современной им Франции — тем более ужасную, что описанное состояние подано как привычное и даже заурядное… Шведская литература ХХ века, от Стриндберга до Лагерквиста — по точной констатации Солженицына, с огромной силой выразила «нравственную изжогу» благополучного сытого общества. А скандальные гении США, Джек Керуак и Аллен Гинзберг, бросали в лицо своей страны вызовы в самых основах жизни — «чтобы не помогать энтропии», как сказано у братьев Стругацких…

«Цель литературы — причинять боль», по блестящей констатации гениального философа Александра Пятигорского. И обществу, при наличии минимальных мыслительных способностей, имеет смысл относиться к этой «боли» не с агрессией, а с благодарностью. Уже не говоря о том, что следовало бы помнить предостережение В. Набокова: художественное произведение — не фотография действительности, и любой творец имеет право на символическую систему видения мира.

Aug. 29th, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



Ornella Muti e Vladimir Sorokin

jewsejka

Denise Silvestri (интервью) // "Год Литературы 2016", 5 августа 2015 года



«Я больше верю в читателя, и я не одинока»

Интервью с Дениз Сильвестри — итальянской переводчицей Владимира Сорокина, Фазиля Искандера и Елены Чижовой.

13 июня 2015 года на торжественном собрании в ренессансной флорентийской зале была вручена премия «Фон Реццори» за лучшую вышедшую в Италии в 2014 году иностранную книгу. Ею оказался «День опричника» Владимира Сорокина в переводе Дениз Сильвестри (Denise Silvestri). Помимо грозной сорокинской антиутопии, в переводческом портфолио едва отметившей сорокалетие жительницы Милана — не менее тревожная притча Фазиля Искандера «Кролики и удавы», брутальная «Мачо не плачут» Ильи Стогова и нежное «Время женщин» Елены Чижовой.

В настоящее время она работает над переводом романа Виктора Пелевина «t».


<...>Collapse )

— Общаетесь ли вы со «своими» авторами? Помогает ли вам это общение (если общаетесь)?

— Порою мне удаётся с ними познакомиться, порою нет. Но когда это происходит — это очень позитивно. С Еленой Чижовой, пока я переводила ее «Время женщин», я обменялась несколькими емейлами, чтобы лучше понять некоторые слова и некоторые реалии советских шестидесятых, описанных в романе. Ее отзывчивость и понимание меня глубоко тронули. С Сорокиным мы виделись несколько раз на итальянских литературных фестивалях, в том числе на финальной церемонии премии «Фон Реццоли-2015» во Флоренции, где «День опричника» в моем переводе победил в номинации «Лучший иностранный роман» 2014 года, и это был необыкновенный опыт. Мне очень повезло: с русскими авторами, с которыми я познакомилась, я могу прекрасно общаться как на личном, так и на профессиональном уровне.

<...>Collapse )

— Что встретило бòльшее понимание итальянских читателей: «Время женщин» Чижовой или «День опричника» Сорокина?

— Я думаю, эти две книги нашли каждая своего читателя. «Время женщин» было опубликовано в большом издательстве, так что этой книге оказалось легче найти путь к читателю, которому не оставалось ничего другого, кроме как полюбить ее. «Для русской она пошла очень даже ничего», — так мне сказали в издательстве. «Дню опричника» оказалось труднее дойти до итальянской публики. Неслучайно он у нас оказался переведен аж через восемь лет после публикации в России. Но потом, к счастью, маленькое издательство, Atmosphere Libri, которое много делает для распространения творчества современных русских писателей, решило опубликовать его, и книга так понравилась всем, кто ее читал, что она добралась наконец «до правильных людей», — то есть членов жюри одной из самых значительных литературных премий, и выиграла эту премию. Какая книга больше приглянулась итальянским читателям? Пожалуй, обе — по разным причинам.

<...>Collapse )

jewsejka

Самокат...



отсюда

Aug. 28th, 2016

jewsejka

Ирина Васина (интервью) // "Русская планета", 27 августа 2016 года

Предварительное опровержение: заблаговременный отказ от ответственности; отречение; оговорка. Это чтобы прикрыть себе задницу. Компания «Вью Эскью» «ru_sorokin» категорически заявляет, что данный фильм данная запись от начала до конца представляет собой комическую фантазию, и не должен не должна приниматься всерьез. Считать сюжет провокационным — значит, упустить самую суть, вынести неправедное суждение, а ведь право судить принадлежит Богу и только Богу, о чем следует помнить кинокритикам. Шутка. Прежде чем наносить кому-либо увечье из-за этого кинопустячка, вспомните, даже у Всевышнего есть чувство юмора. Взять хотя бы утконосов. Спасибо, и приятного вам просмотра. Постскриптум. Мы искренне извиняемся перед всеми любителями утконосов. Коллектив «Вью Эскью» «ru_sorokin» уважает благородных утконосов. Мы вовсе не хотели никого принизить. Еще раз спасибо, и приятного вам просмотра. ©

3.jpg

Искусство без патологии

Почему современное искусство навязывает обществу извращения, и что с этим делать.

Руководитель общественного движения противодействия экстремизму Ирина Васина обратилась в полицию с заявлением на известного писателя Владимира Сорокина за рассказ «Настя», сообщает Life. Обращение вызвало бурную реакцию в либеральных СМИ: на него отреагировал режиссер Константин Богомолов, собиравшийся вышеупомянутый рассказ экранизировать, писатель Дмитрий Быков, а также сам Сорокин. «Русская планета» поговорила с Ириной Васиной о том, что составляет сущность современного искусства и как этому противостоять.

— Утром 24 августа я с удивлением услышала упоминание о своей скромной персоне в утренней передаче Сергея Доренко «Подъем» — каюсь, слушаю иногда, — рассказывает Ирина Васина. — Доренко был в свое время одним из лучших пропагандистов и агитаторов, заказ «Примаков» с профессиональной точки зрения был отработан четко. Морально-этическую сторону вопроса опустим. Так вот, Доренко препарировал пресловутый рассказ Сорокина и искал в нем то, чего там по определению нет, то есть художественный смысл. Итогом его радиомучений стало резюме — такую страшную гибель девушки «художник» ассоциирует с гибелью женщины в обществе как рабочей силы, как жены, как ресурсного донора для окружения. На вопрос слушателя, нельзя ли было эту мысль выразить иными средствами, Доренко слегка рассердился, вспомнил Толстого и Бунина и отчеканил, что у Сорокина методы — свои. На вопрос второго слушателя, Сергея, не является ли Сорокин соработником «окон Овертона», Доренко тоже отреагировал слегка раздраженно, услышал ответ Сергея «ну ясно, в общем, все» и с видимым облегчением перешел к следующей теме.

Честно скажу, прежде я не интересовалась творчеством Сорокина, да, я слышала про него от других людей, читала отзывы, что, мол, его литература вызывает рвотный рефлекс, но мало ли что у кого вызывает. Но недавно я увидела объявление режиссера Богомолова о том, что он собирается экранизировать рассказ Сорокина. Мы давно следим за творчеством этого деятеля «искусства», ему нравятся темы, скажем так, с патологией — он активно развивает темы педофилии, гомосексуализма, кощунств и так далее. И мы подумали: раз режиссер Богомолов заинтересовался рассказом, значит, с ним что-то не то. Прочитали и ужаснулись. Там описаны совершенно жуткие вещи — как семья помещиков запекла собственную дочь в русской печи, а затем подает ее на стол в качестве главного блюда и с удовольствием ест. Такие вещи не должны получать распространение на территории Российской Федерации. Мы обратились к экспертам. И ими было установлено унижение группы лиц по признаку отношения к религии и национальности.

— Ожидали ли вы такого резонанса?

— Конечно. Сейчас в нашем обществе неким агрессивным меньшинством активно навязывается патология как норма, и все, что говорится против этого, сразу вызывает агрессивную и злобную реакцию. Это неудивительно. Потому что эти люди понимают, что простые люди говорят — а король-то голый. Понимают, что отнимают их поле, поэтому такая реакция.

Не захотел остаться в стороне и человек, бывший когда-то подающим надежды журналистом, писателем, поэтом — Дмитрий Быков. Тут, впрочем, ситуация несколько иная, журналиста держат там, где держат, платят там, где платят, надо отрабатывать «указивки». Я не считаю господина Быкова адептом идеи копрофагии, поэтому гадать не буду. Но Быкову, собственно, ответить нечего. Можно было ответить раньше, до того несчастного момента, когда из-под его пера вышло нечто про российско-немецкую девочку Лизу, которая, по утверждению неполживой немецкой полиции, по доброй воле провела 30 дней у арабов-мигрантов, а потом число случайно отправилась на лечение в психиатрическую клинику.

После опуса о ней Быков — все. Как говорится в одном действительно талантливом произведении «Шарик, ты балбес». Больше добавить, собственно, нечего. И, наконец, отметился сам Сорокин. Выдал, что художественная литература «по определению неподсудна». А в одном из недавних интервью высказался о Петре Павленском — «мощный, талантливейший художник, единственный в своем роде. Безусловно, он сейчас самый яркий художник-акционист в России. Он очень последователен в своем искусстве и двигался с ускорением. Он уже состоялся как серьезная величина, поэтому мне очень интересна динамика его дальнейшего движения». Отреагировал и сам Богомолов — сказал, что ему все равно. Видимо, настолько все равно, что он аж в трех интервью об этом упомянул.

— Почему реакция такая бурная?

— То, что за этих деятелей вступается некое большинство, неправда. Да, в либеральных СМИ публикуются статьи. Но почитайте внимательно комментарии. Даже на сайте той же «Новой газеты» большая часть людей активно спорит с автором и говорит, что рассказ-то мерзкий и читать его нельзя. Вот, например, комментарий читателя по имени Михаил: «Не надо искать идею там, где ее нет. Прочитал рассказ, и чуть не вырвало. Поразило то, с каким упоением это все описано. Мерзко».

То же самое и в других изданиях: журналист может писать одно, а люди пишут совершенно другое. Или пример с Доренко, которому в эфир звонили слушатели, и он эту тему сворачивал. Это просто проплаченная кампания — люди отстаивают свое право на патологию. Их действия похожи на действия ОПГ, на которую кто-то наехал. Они не понимают, что дальше будет больше, что это не разовая акция и дальше навязывать обществу подобные вещи будет все сложнее.

— Какой рецепт у общества может быть, чтобы противостоять патологии?

— Как можно чаще проводить общественную экспертизу. Общество должно понимать, что ему предлагают. Мы должны задаться вопросом: а кто дал этим людям право решать, что считается искусством, а что — нет? В последние несколько лет нам под видом искусства подсовывают патологию, и пора положить этому конец. Уже как анекдот звучит — уборщица выкинула инсталляцию в мусорное ведро. В пример могу привести эпизод из фильма «О чем говорят мужчины» — очень показательно.

При этом современное искусство есть, оно замечательное. Если говорить о театральной жизни, это тот же, к сожалению, покинувший наш мир Петр Фоменко. Он — художник. Уровень его таланта близок к гениальности, его даже сравнивать с Богомоловым нельзя. Или, например, худрук Театра имени Маяковского Миндаугас Карбаускис. Они интересны публике, современны и при этом без патологии. Если говорить о литературе или кинематографе, хорошие современные авторы есть, там просто меньше раскрученных имен. Но остальное — примеры навязываемой патологии.

— Кто ее навязывает?

— Получилось, что есть небольшая группа людей, которые сидят в каких-то либеральных СМИ и считают себя вправе вешать ярлыки. Кто им дал право? Такое право есть у времени, у вечности. В конце концов, у народа, и именно народ должен определить, считать ли писателя Сорокина гениальным или нет. И решать это должны люди, а не небольшая кучка, сплотившаяся вокруг отдельно взятого печатного издания. Но если откроете комментарии даже на этих сайтах, станет очевидно: народ его считает извращенцем, а не гением.

беседовала Елена Горбачева

Aug. 27th, 2016

generationp

рассказ "Настя"

о том как распилили и сожрали Россиюшку, а ты, Ириночка, пошла на хуй, тупая пизда

jewsejka

... // "Русская народная линия", 25 августа 2016 года



Страшновато становится в таком обществе

Ирина Васина о реакции С.Доренко и Д.Быкова на ее заявление по поводу рассказа Владимира Сорокина «Настя» …

Как сообщалось, руководитель общественного движения противодействия экстремизму Ирина Васина обратилась в полицию с заявлением на писателя Владимира Сорокина за рассказ «Настя». Помимо этого, общественная деятельница потребовала привлечь к ответственности и режиссера Константина Богомолова за экранизацию этого произведения. По словам заявительницы, в рассказе происходит издевательство над православными ценностями и пропагандируется каннибализм.

24 августа в программе «Подъем» радиостанции «Говорит Москва» эту тему затронул известный ведущий Сергей Доренко, решившийся заступиться за писателя. Он заявил, что воспринимает этот рассказ «не как нападение на русских, безусловно, не как нападение на православных», а «скорее как некое иносказание, указывающее на то, что женщину в известном возрасте подают для употребления». По его словам, «Сорокин видит это как поедание женщины, то есть её поедают». Почему этот рассказ «против православия, я вообще не понимаю», — признался Доренко и добавил: «Там есть какой-то персонаж, который будто поп, но он не обращает на себя большого внимания на самом деле, то есть это не центр. Если бы запекали попа, и то я не понимаю... Но попа не запекают...»

Заступиться за Сорокина посчитал нужным либеральный писатель Дмитрий Быков, заявивший в «Новой газете», что когда Ирина Васина «рассказывает Life, что обнаружила в рассказе "Настя" глумление над русским народом и православным духовенством, в ее глазах горит нехороший огонек». Быкова не смущает, что «в зажаривании шестнадцатилетней Насти участвуют православный священник о. Андрей и представители русского поместного дворянства», поскольку, полагает он, «русофобию можно обнаружить в любом тексте, где фигурирует русский отрицательный герой или гибнет положительный».

Прокомментировать эти заявления мы попросили автора обращения Ирину Васину.

Утром 24 августа я с удивлением услышала упоминание о своей скромной персоне в утренней передаче Сергея Доренко «Подъем» (каюсь, слушаю иногда). Г-н Доренко был в свое время одним из лучших пропагандистов и агитаторов, заказ «Примаков» с профессиональной точки зрения был отработан четко. Морально-этическую сторону вопроса опустим. Так вот, г-н Доренко несколько даже... задумчиво... препарировал пресловутый рассказ Сорокина и искал в нем то, чего по определению нет. То есть художественный смысл. Итогом его радиомучений стало резюме — такая страшная гибель девушки ассоциируется «художником» с гибелью женщины в обществе как рабочей силы, как жены, как ресурсного донора для окружения.

На вопрос слушателя — нельзя ли было эту мысль выразить иными средствами, Доренко слегка рассердился, вспомнил Толстого и Бунина, и отчеканил, что у Сорокина методы — свои. На вопрос второго слушателя Сергея — не является ли Сорокин соработником окон Овертона, г-н Доренко также отреагировал слегка раздраженно, услышал ответ Сергея «ну ясно, в общем, все» и с видимым облегчением перешел к следующей теме.

Не захотел остаться в стороне и человек, бывший когда-то подающим надежды журналистом/писателем/поэтом Д.Л.Быков. Тут, впрочем, ситуация несколько иная, журналиста держат там, где держат, платят там, где платят, надо отрабатывать указивки.

Не выглядит странно, что, бывший ранее талантливым журналистом (БРТЖ) перешел на личности — человек, который делает это первым, поступает так из:

Недостатка воспитания
Недостатка аргументов
Заряженностью идеей

Несмотря ни на что, не считаю г-на Быкова адептом идеи копрофагии, поэтому гадать не буду.

Быкову собственно ответить нечего. Можно было ответить раньше — до того несчастного момента, когда из-под его пера вышло нечто про российско-немецкую девочку Лизу, которая, по утверждению неполживой немецкой полиции по доброй воле провела 30 дней у арабов-мигрантов, а потом, чисто случайно, отправилась далее на лечение в психиатрическую клинику.

После опуса о ней Быков — все. Как говорится в одном действительно талантливом произведении: «Шарик, ты балбес». Больше добавить собственно нечего.

И наконец, отметился В.Сорокин (зачем?). Выдал, что художественная литература «по определению неподсудна». А в одном из недавних интервью высказался о Петре Павленском — «мощный, талантливейший художник, единственный в своем роде. Безусловно, он сейчас самый яркий художник-акционист в России. Он очень последователен в своем искусстве и двигался с ускорением. Он уже состоялся как серьезная величина, поэтому мне очень интересна динамика его дальнейшего движения». Ну да, ну да...

Кто-то из критиков писал про Сорокина — «его художественный метод — это буквализм, реализация метафоры, пугающий гротеск, за которым кроется абсурд и жестокость современной жизни». Эти же слова можно отнести и к Павленскому.

Только страшновато будет в обществе, где любую мерзость, разбой, хулиганство, посягательство на честь и свободу облекут в фантик «искусства» и «мысли художника»; Россия уже проходила это в начале прошлого века, «Анархия ‒ мать порядка». Спасибо, больше не надо. Читайте талантливую прозу, господа. И вдохновляйтесь настоящим искусством.

Aug. 26th, 2016

jewsejka

... // "The Question", 24 августа 2016 года

Юрий Князев: В чем художественная ценность рассказа Владимира Сорокина "Настя"?

Михаил Павловец,
кандидат филологических наук, доцент Школы филологии Высшей школы экономики:

Начнем с того, что Владимир Сорокин — это писатель не для массового читателя. Это писатель-экспериментатор, современный авангардист.

Его творчество — это не забава, не развлечение, не отдых, это определенное художественное исследование. Узкая группа читателей Сорокина способна воспринимать такого рода литературу. Одна из главных сфер его интересов и направлений — исследование власти языка, связи языка и сознания человека. Его интересует то, как категории, структура и образы языка определяют наше поведение, мышление, характер мышления и так далее. 
Его очень интересует влияние и роль метафоры в языке и сознании. Известно, что это целое направление в современной лингвистике — исследование того, как метафоры, пронизывающие наш язык, связаны с миром наших ценностей, жизненных ориентиров, смыслов. Например, взаимоотношения между мужчиной и женщиной можно осмыслять в метафорах поединка — можно победить женщину, можно сразить ее своим взглядом, а можно взять ее крепость штурмом и так далее. Так и Сорокин — его страшно интересует власть этих метафор, то, как эти метафоры, которые мы употребляем, связаны с традициями и нашими ценностями.


Рассказ "Настя" — это и есть художественное исследование метафор и жизненных ритуалов. Когда, например, фраза "я прошу руки" изображается не как метафора, а выявляет ее прямой смысл. Такой прием называется реализацией метафоры: "просить руки" — не руки и сердца, а буквально. Почему предложение брака понимается как присвоение руки женщины? Это исследование помогает понять роль насилия во взаимоотношениях между людьми, неравенство между мужчиной и женщиной и то, как ритуалы, традиции и практики нашей жизни делают нас неравными, ставят нас в зависимость от других, выстраивают иерархии и властные отношения.

Кроме того, в этом рассказе исследуются и особенности национальной культуры. Мы видим помещика Саблина, который с одной стороны — человек утонченный, поклонник Ницше, сторонник европейского образования и гордится своими корнями и тем, что он — выходец из низов. Но при этом он самодур, человек властный, жестокий. Мы видим, как высокая культура в одном человеке сочетается с варварством и дикостью. Но это не воспринимается именно так. Для нас Пушкин — великий, но мы оставляем за скобками то, что при этом он был крепостником и жил за счет труда своих крепостных. Это связано с особенностями времени и культуры — Пушкину бы в голову не пришло, что он должен стесняться того, что у него есть крепостные девки в доме. 
Сорокин при помощи языка как раз и исследует особенности национальной культуры. Он показывает, как за тургеневским языком и этими красивыми метафорами, образами, сравнениями, высокими философскими рассуждениями скрываются довольно низменные и жестокие побуждения и стремления, животные помыслы и инстинкты.

Нельзя буквально воспринимать то, что изображает Сорокин. Он изображает не жизнь семьи, а жизнь языка. Но мы видим, что ритуал инициации при помощи языка и реализации метафор выявляет свою жестокую сущность, в которой мы видим насилие над личностью человека и его душой, достоинством. Этот ритуал в буквальном смысле превращается в приготовление девочки, но приготовление не к будущей жизни, а приготовление в качестве пищи. 


Для Сорокина метафора поглощения еды — универсальна и очень важна, он считает, что она вполне может соотноситься с тем, как мы потребляем чужие мысли, впитываем и поедаем, а потом перевариваем и выдаем обратно. Процесс интеллектуального потребления. 
Давайте сравним интеллектуальную пищу с буквальной едой — это когда мы говорим "вкусная книга" или "эта книга мне не по вкусу". Все это заложено в нашем языке и это именно то, что исследует Сорокин. 
Только наивное восприятие понимает все то, что написано в книге или нарисовано на картине, буквально. Когда мы в парке видим памятник советскому воину, сжимающему в руке меч, то прекрасно понимаем, что советские воины не сражались мечами, а меч здесь — условность, художественный образ. Так и здесь.

Рассказ Сорокина — это жестокий, тяжелый и для кого-то отвратительный образ, но он художник и имеет на это право. Благодаря этим сценам он постигает мир и предлагает какую-то модель, объясняющую, как устроены отношения между людьми, как строятся ценности. Это исследование ХХ века — века, над которым стоит лозунг Ницше: "Цель — преодоление человека". Преодоление человека — когда живого запекают, чтобы создать его голографическое изображение — нечто другое, сверхценное. Голограмма Настеньки, которая в конце возникает, — это тоже метафора. А превращение живых людей в памятники? Разве это не такое же превращение жизни в смерть? Живой жизни в мертвую теорию? 


Сорокин выступает за жизнь, за человеческое, за любовь и слабые проявления наших чувств, а не за то, чтобы гнаться за недостижимым, превращая жизнь в ритуал служения чему-то сверхчеловеческому.

Сергей Беляков,
писатель, литературный критик, лауреат "Большая книга" 2013, автор книги "Гумилев - сын Гумилева":

Рассказ написан очень хорошо — здесь прекрасный и замечательный русский язык, который контрастирует с ужасом происходящего.

Потому что то, что там случается, — это жуткий акт каннибализма, который литература никогда не описывала. От происходящего любой нормальный человек шарахается, а это жуткое подается нам вот таким образом. В этом рассказе контрастирует запредельный ужас с прекрасным и почти тургеневским русским языком, тургеневской прозой. Это, казалось бы, сочетание несочетаемого, и, что интересно, язык здесь побеждает, потому что читателя рассказ не шокирует. Смысл не просто отходит на второй план, он побежден.

Без моральной оценки здесь тоже не обойтись, поэтому надо понимать, что для Сорокина слова стоят мало, для него то, что происходит, — именно литературная игра. Он не вкладывает свою душу в этот ужас и этот кошмар, он не погружается в бездну человеческой психики, подсознательного, бессознательного. Ужас снимается красотой стиля, красотой языка и несерьезным отношением автора к происходящему. Читатель видит, что перед ним все происходит именно не всерьез, так же как и в «Голубом сале». Тот ужас и омерзение, которые должны возникнуть у нормального читателя, вызываются далеко не у всех именно благодаря авторским приемам и отношению к происходящему. Художественная ценность — сам язык, которым он замечательно владеет. И надо понимать, что, если все это было бы всерьез, то это уже уголовное дело. Но это игра в каннибализм — понарошку.

Не бойтесь, Сорокин — не страшный автор.

Andrei Vukolov,
преподаватель в МГТУ им. Н. Э. Баумана, сетевой сталкер, собиратель историй:

В аллегории, если хотите - в осмыслении. Собственно, ощущение аллегоричности происходящего передается именно запредельным, леденящим ужасом и "разрывом шаблона". Это доведение до абсурда того принципа языкового вытеснения, которым мы скрываем от самих себя неприятные вещи, которые приходится делать, вроде, например, убоя животных. На том же принципе базируются многие ритуалы инициации, большинство изустных практик, например, повивальные. В "Насте" Сорокин взял за основу патриархальный брак, причем в том виде, который описывается светлым, легчайшим языком классической прозы Тургенева, Гоголя, Толстого, Бунина. Брак, преподносимый как залог и ритуал доступа к абсолютному счастью, на практике и "за кулисами" обставляется как жертвоприношение невесты, в том или ином виде, в пользу жениха, за которым признается право потворствовать своим низменным порывам. Сама идея такого жертвоприношения сейчас выглядит порочной, так как превращает человека в бесправный объект, однако, ее уродливые рудименты не торчат в русскоязычном мире разве что из унитазов (и то лишь по чисто физическим причинам). Сорокин вскрывает и выворачивает идею жертвоприношения через брак наизнанку, и делает это мастерски, через этот "обыденный" каннибализм (можно "каннибализм обыденности"), через болезненную, жуткую метафору, кувалдой бьющую по нервам читателя. Про такие приемы говорят: "Удар не берется!", - защита от них отсутствует, но при грамотном применении они для психики - вроде армейского шприц-тюбика с трамадолом, убирают фантомные боли и заставляют эволюционировать.

jewsejka

Игорь Мальцев // "Life", 25 августа 2016 года

life.jpg

Со свиным рылом да в культурку

Журналист Игорь Мальцев — о том, почему активистов, везде ищущих "пропаганду", нужно заставить платить штрафы за фальшивые доносы.

Говорят, Владимир Сорокин опять вляпался в скандал. Это радует. Во-первых, чем бы ни прославиться, лишь бы не забывали. А во-вторых, это значит, что этот автор умудряется совпадать с бесхитростным русским читателем, который даже спустя годы находит в его произведениях нечто такое, на что можно реагировать. Влюбляться в текст, ненавидеть текст, плевать в книгу, видеть фигу, что мало отличается от изображения в зеркале.

Сорокина называют спасением современной русской литературы. Ну, значит, раз такая литература, если просто крепкий ремесленник-беллетрист тут канает за Saviour, — могу представить, какая здесь интеллектуальная пустыня. Ну да, расскажите мне ещё про какого-нибудь Пелевина — Паланика для бедных — и так далее. Тоска зелёная.

В этой выжженной пустыне Моисей-Сорокин водит своих немногочисленных евреев и ждёт, когда что-то изменится.

Ничего не изменится.

Результат деятельности русской культурной самоназначенной элиты вот он — мозговой паралич аудитории. Неслучайно на этой пустоши возникают бледные поганки всяких "активистов", которые настолько невежественны, что думают, будто имеют право лезть со свиным рылом в культурку.

Ну а что — если какой-то Толоконниковой можно, почему нельзя какой-то Васиной? Если какому-нибудь Энтео не дают сразу по рогам, как только он приходит со своей миссией Савонаролы на какую-нибудь выставку советского классика, то почему бы активистке Васиной не начать учить писателей, что им делать?

А всё потому, что местные интеллектуалы пропустили момент, когда эти ростки лоховского зла можно было прополоть. И нужно было вытоптать — всей интеллектуальной мощью. Пропустили? Получайте!

Хорошо, что Васина не читала Ницше, а то могла бы припаять старику и экстремизм, и фашизм, и всё что угодно.

Но, судя по всему, Библию она тоже не читала. А если читала, то детское издание, откуда убран инцест, геноцид целых народов, призывы к убийствам несогласных. Иначе пришлось бы ей подавать в суд на Пятикнижие — более экстремистской книжки на полках ещё не было.

Владимиру Сорокину за рассказ "Настя" эта дама шьёт "пропаганду каннибализма" и некое "унижение по религиозному признаку". Вот эти две фишки — "пропаганда чего-то" и "унижение бедных верующих" — стали настолько популярны среди недоучек всех мастей, что скоро ни писателю, ни режиссёру, ни сценаристу будет ни вдохнуть, ни выдохнуть. Обязательно найдётся человек, который считает, что его убогое мнение о произведении искусства достойно чьего-то внимания. И особенно — внимания прокуратуры.

Сейчас благодаря соцсетям каждый мнит себя и писателем, и критиком, и мыслителем. Охлос оживился и стал поучать. Если раньше какой-нибудь Жданов, человек дремучий и жадный до власти, поучал композиторов, как им писать музыку, теперь этим занимается каждый бездельник.

Всё, чего они не в состоянии понять вследствие отсутствия образования и культуры, — это всё "сумбур вместо музыки".

Что такое "пропаганда" в художественном произведении? Да нет такого понятия. Пропаганда пропагандой — вот этим, например, занимаюсь я. А искусство искусством — чем, например, занимается Владимир Сорокин.

Если в тексте автор опирается на некий образ, сколько угодно реально прописанный, который тут же становится символическим, — какое до этого дело "активистам" и тем более прокуратуре. Вот последней точно есть чем заняться и без доносов со стороны вечно обиженных двоечников.

Двоечникам бы перечитать Анну Андреевну про тот сор, из которого растут стихи, но им невдомёк, что был такой поэт на Руси. Но когда прочитают — тоже мало не покажется: узнав, что автор был бисексуален, они побегут с доносами на Ахматову, требуя убрать её из школьной программы. Потому что она пропагандирует гомосексуализм, бисексуализм и прочие длинные слова, которые с трудом выучили современные Фимы Собак.

Чего-чего пропагандирует? А неважно! Главное — нам не нравится, и всё.

Какое вам дело до творца? Вам уже умные люди объяснили, что Сорокин — важный и солидный автор, а ваше личное мнение оставьте при себе. На крайняк пойдите и прочтите ещё одну книгу, а лучше — две. Потому что чем больше человек читает хорошей литературы, тем меньше ему придёт в голову называть что-то "пропагандой", если только это не книги журналистов АПН или ТАСС про их путешествия по Америке или Японии.

Я всё жду, когда эти люди, серые, как штаны пожарника, начнут новую волну агрессии против Набокова "за пропаганду педофилии", против Конана Дойля "за пропаганду наркотиков" и так далее. Слава богу, они ещё "Леду с лебедем" не видели, а то засудят Эрмитаж за "пропаганду зоофилии".

Пора этим искателям "пропаганды" солидно прищемить хвост. Например, заставив платить деньги за фальшивый донос. А все признаки злостного фальшивого доноса налицо.

Некая Васина утверждает, что некие эксперты провели некий анализ текста. Да, да — знаем мы этих экспертов: сами видели, как эксперты-гинекологи видели признаки порнографии в кино типа "Греческая смоковница".

Двух классов церковно-приходской школы достаточно, чтобы хорошо водить трактор. Но немного маловато для того, чтобы своё некошерно-свиное рыло совать в калашный ряд искусства, каким бы оно ни было.

jewsejka

Фрагмент радио-эфира с Михаилом Швыдким // "Life", 24 августа 2016 года

MSH.jpg

МИХАИЛ ШВЫДКОЙ в программе ПОЗИЦИЯ

<...>

[Дарья Надина:]
— Вы сказали, что очень любите читать. Читаете Владимира Сорокина?

[Михаил Швыдкой:]
— Я читаю Владимира Сорокина. Я считаю, что "Метель", скажем, в высшей степени замечательная книга. Мне не всё у него нравится, мне не нравится целый ряд его книг.

[Дарья Надина:]
— Вот то, о чём вы сейчас говорите, у Сорокина, напротив, культивируется.

[Михаил Швыдкой:]
— В разных произведениях по-разному. "Метель" — произведение очень литературно укоренённое в традиции как раз.

[Дарья Надина:]
— А всё остальное? "День опричника", "Голубое сало" и "Настенька", которую сейчас Богомолов будет ставить, и вокруг этой постановки начинаются скандалы?

[Михаил Швыдкой:]
— В человеке есть гной. Ну бывает. Особенно когда человек заболевает, есть гнойные заболевания. Не всегда надо думать, что они являются предметом искусства, хотя у Булгакова был великий рассказ "Морфий" — и тут вопрос, как написать? Поэтому можно о помойном ведре написать поэму, а о вазе с розами написать гноище, скажем так.

<...>

Aug. 24th, 2016

jewsejka

... // "РИА-новости", 24 августа 2016 года

bogomolow.jpg

Богомолов ответил на претензии активистов к его экранизации Сорокина

Режиссер Константин Богомолов не намерен реагировать на претензии общественного движения, обвиняющего в издевательстве над православными ценностями автора рассказа "Настя" Владимира Сорокина, экранизированного Богомоловым, поскольку они комичны и не имеют под собой никакой основы.

Ранее СМИ сообщили, что руководитель общественного движения, ставящего своей целью "противодействие экстремизму", Ирина Васина обратилась в полицию с заявлением на известного писателя Владимира Сорокина за рассказ "Настя". Помимо этого, общественница потребовала привлечь к ответственности и популярного режиссёра Константина Богомолова, экранизировавшего рассказ (фильм в стадии производства). По мнению заявительницы, рассказ пропагандирует каннибализм и издевается над православными ценностями.

«Рассказ Владимира Сорокина — классика русской литературы, претензии активистов комментировать просто глупо. Какое-то мифическое общество, подобные заявления на меня подаются регулярно. Сейчас какая-то девочка считает, что рассказ Сорокина пропагандирует каннибализм, по этому принципу нужно запретить половину русских народных сказок. А если в рассказе действует православный поп, то это, конечно же, разжигание религиозной розни. Тогда надо и сказку Пушкина запретить»,— сказал РИА Новости Богомолов.

Режиссер добавил, что "все это — комические вещи, какой-то пиар или информационный повод в летнее время".

«Если уж на то пошло, по сравнению с рассказом, моя картина — не массовая и вряд ли будет иметь широкий прокат. Это артовый проект, авторское кино, довольно сложное, надеюсь, довольно эстетское и антифизиологичное в отличие от рассказа»,— добавил Богомолов.

По его словам, съемки фильма уже закончены, сейчас картина находится в стадии монтажно-тонировочного периода, ее выход в прокат ожидается не раньше апреля-марта 2017 года.

Рассказ "Настя" написан Сорокиным в 2000 году. По сюжету, девочку в день ее 16-летия родители запекают в печи и подают на стол как главное блюдо.

jewsejka

Владимир Сорокин (комментарий) // "Новые известия", 24 августа 2016 года

wasina.jpg

Писатель Владимир Сорокин: «Художественная литература по определению неподсудна»

Во вторник, 23 августа стало известно, что некие активисты подали заявление в полицию в связи рассказом Владимира Сорокина «Настя». Эти «православные аналитики литературы» инкриминируют писателю не больше ни меньше, как пропаганду каннибализма. «НИ» попросили Владимира Сорокина прокомментировать эту ситуацию.

— Владимир Георгиевич, как вы будете реагировать на подобные претензии. Не сорвет ли это запланированную экранизацию рассказа Константином Богомоловым?

— Рассказ «Настя» был написан мною в Токио в 2000-ом году. Тогда начинался век нынешний, а мне захотелось высказаться о начале ХХ-го, обещавшего не только революцию, но и новую мораль. Собственно, «Настя», как мне кажется, не про Настю, а про русскую интеллигенцию накануне «века долгожданной свободы». И вот теперь этот текст дошел до мозгов наших народных бронтозавров и те разразились негодующим ревом. Но впечатляет не рев отечественных бронтозавров, а скорость нервного импульса в их телах: 16 лет. Такова скорость нынешней народной мысли. Кстати, таков и возраст Насти. Бронтозавру невдомек, что художественная литература по определению неподсудна. Пусть себе ревет. Сейчас время рева и конвульсий, выдаваемых за новую силу. Уверен, что Богомолов, человек смелый и одаренный, сделает хороший фильм.

текст подготовила Мария Михайлова

jewsejka

Дмитрий Быков // "Новая газета", 24 августа 2016 года

via ru_bykov



ВСЁ МОЖНО

Надежда Мандельштам учит нас, что в темные времена (пусть они даже не тянут на полноценный террор, зато уже дотянули до абсурда круче брежневского) надо думать не о причинах, а о целях. В самом деле, гадать о скрытых механизмах путинской эпохи, о перспективах культурной политики, о том, на каком повороте опять проскочили выход и вернулись на круг, — роскошь непозволительная. Негодовать еще смешней. Выяснять отношения и навешивать критические ярлыки тем более неправильно. Кому-то не нравится Константин Богомолов, кто-то не в восторге от рассказа «Настя» (есть у Сорокина рассказы гораздо лучше), — все это сейчас не важно. Объяснять читателю или самой Ирине Васиной, кто такая Ирина Васина (православный аналитик, руководитель общественного движения противодействия экстремизму или как она там себя величает), тем более глупо. С Ириной Васиной все понятно, в том числе самой Ирине. Когда она рассказывает Life, что обнаружила в рассказе «Настя» глумление над русским народом и православным духовенством, в ее глазах горит нехороший огонек. Мне кажется, в этот момент она испытывает самое что ни на есть глубокое удовлетворение — хорошо, если только моральное.

В рассказе «Настя» обнаружено глумление над православием и унижение русского народа. В зажаривании шестнадцатилетней Насти участвуют православный священник о. Андрей и представители русского поместного дворянства. Ничего принципиально нового тут опять-таки нет — в 1947 году Михаил Бубеннов обнаружил глумление над русским народом в романе И. Эренбурга «Буря», поскольку русских героев там гибло больше, чем еврейских. То есть убивать русских автору нравилось больше. Тогда, к счастью, роман Эренбурга личным письмом защитил Сталин. Трудно предположить, что Путин читает Сорокина и вступится за Богомолова. Спасти картину, которая уже более чем наполовину готова, можно другим способом, применимым, кстати, к перелицовке прочей русской словесности. Этот способ кто-то должен был изобрести, потому что эдак глумление и русофобию можно обнаружить в любом тексте, где фигурирует русский отрицательный герой или гибнет положительный. Я предложил бы назвать этот новый метод письма васинским реализмом, поскольку социалистический упразднен, а другого пока не придумали.

Не думаю, что рассказ Сорокина и его экранизация станут хуже, если действие в них будет перенесено в США. Ницше читают везде, природа в рассказе вполне нейтральная, и какая разница, где съели Настю? Вместо русского попа нужно вставить американского евангелиста, телевизионного проповедника, сектанта, лучше бы, для верности, чернокожего.

Поскольку русофобию можно усмотреть и в классике, все отрицательные герои должны быть срочно переделаны в иностранцев. Так, Анна Каренина была замужем за американским сенатором, Грушницкий был французом (и Печорин убил его в рамках борьбы с иностранной агентурой), Раскольников был украинцем, старуха-процентщица — еврейкой, а проститутка Соня Мармеладова — гастарбайтером (не важно, какого пола). Оно же, скорее всего, и убило.

В рассказе Сорокина разглядели пропаганду каннибализма. Это резонно, поскольку герои действительно с аппетитом поедают жареную Настю. Предметом литературы должны быть только те вещи, которые пропагандировать можно и должно. Герои современной российской прозы должны присоединять Крым, задерживать проникающих туда диверсантов, побеждать в медальном зачете, разоблачать НКО, креститься. Если же автору в художественных целях кровь из носу необходимо изобразить каннибализм, это может быть каннибализм украинских бойцов на территории самопровозглашенных республик. Богомолову в экранизации «Насти» достаточно всего лишь заставить Настю говорить по-русски, а жарящих и съедающих ее персонажей — по-украински, причем лучше одеть их в жовто-блакитное или черно-красное. Компьютерная графика позволяет и не такое. Или пусть положительные герои съедают представителя пятой колонны, который изжарил себя сам по заданию Госдепа. Возможен, наконец, вариант с усыновленным американцами русским ребенком. Представители православных экспертов ведь не против жестокости как таковой: один из руководителей «Антимайдана» уже пообещал посадить на кол и повесить за язык кандидата от «Парнаса» Мальцева. Просто эта жестокость должна быть направлена в верное русло.

Секс допускается, но лишь при условии сознательного участия героев в демографической политике России или как акт воздействия на упомянутую пятую колонну. (В последнем случае разрешается даже гомосексуализм.) Педофилия — вопрос тонкий: пожалуй, можно инсценировать и «Лолиту» (спектакль по мотивам набоковского романа был однажды в Петербурге сорван казачьим патрулем) — при условии, что Лолита будет европейской девочкой русского происхождения, а растлевать ее будет мигрант при попустительстве Ангелы Меркель. Мастурбация тоже может быть допущена на страницы литературы или театральные подмостки — при условии, что исполнителем акта будет кто-либо из движения «Антимайдан», а объектом эротических грез — кто-либо из представителей администрации уровня не ниже муниципального.

Таким образом обойти цензурные ограничения представляется плевым делом. Достаточно маркировать порок украинским или английским языком, а добродетель — камуфляжем, и извращайтесь, сколько позволит фантазия. Проблема ведь не в том, что в современной России чего-то нельзя. Она именно в том, что все можно: такое можно, что и не снилось. Вопрос — кому.

Aug. 23rd, 2016

jewsejka

Новостная лента за 23-е августа 2016 года...



Радио Свобода 22:46 «Православная активистка» преследует писателя Сорокина

Город 812 17:40 Почему Владимира Сорокина обвинили в «экстремизме»

Новые Известия 16:58 Владимир Сорокин - под прицелом «православных аналитиков»

Лайм 16:33 В России разыгрался скандал вокруг известного писателя

NEWSru Израиль 16:16 «Православные аналитики» требуют запретить рассказ Сорокина и наказать режиссера Богомолова

Газета Metro 15:42 Писателя Владимира Сорокина обвиняют в пропаганде каннибализма и оскорблении православных

NEWSru.com 15:39 Писателя Сорокина потребовали проверить на экстремизм из-за рассказа об увлеченных ницшеанством каннибалах

Каспаров.Ru 15:31 Православным активистам не понравился рассказ Сорокина: требуют запретить

BFM.ru 15:25 «Настю» Сорокина просят проверить на пропаганду каннибализма

Апостроф 14:56 Сорокин и каннибализм: в сети ажиотаж вокруг иска против известного российского писателя

Новая газета 14:48 Активисты потребовали запретить рассказ Сорокина «Настя»

Медиазона 13:00 Рассказ Владимира Сорокина «Настя» попросили запретить за «экстремизм»

Life.ru 13:00 Кто ел дерьмо в прозе Владимира Сорокина

Национальная служба новостей 12:36 Писателя Сорокина заподозрили в пропаганде каннибализма

Эхо Москвы 12:36 Движение «Противодействие экстремизму» требует проверить рассказ известного писателя В.Сорокина «Настя»

ФедералПресс 12:35 Полиция проверяет рассказ Сорокина «Настя» на экстремизм

ВладТайм 12:33 Общественники написали заявление в полицию на писателя Владимира Сорокина за рассказ "Настя

Политсовет 12:10 Рассказ Владимира Сорокина проверяют на экстремизм

Говорит Москва 12:02 Полиция проверяет Владимира Сорокина из-за рассказа «Настя»

Life.ru 11:37 Полиция проверяет писателя Владимира Сорокина за рассказ «Настя»

Юлия Иванова // "Life", 23 августа 2016 года

Полиция проверяет писателя Владимира Сорокина за рассказ "Настя"

Общественники обратились в полицию с просьбой возбудить дело на писателя за пропаганду каннибализма в своей книге.

Руководитель общественного движения противодействия экстремизму Ирина Васина обратилась в полицию с заявлением на известного писателя Владимира Сорокина за рассказ "Настя". Помимо этого, общественница потребовала привлечь к ответственности и и популярного режиссёра Константина Богомолова за экранизацию этого произведения.

Весь сюжет скандальной новеллы разворачивается вокруг девочки, которой исполняется 16 лет. Её в день рождения запекают в печи собственные родители и подают на стол как главное блюдо.

— На режиссёра Богомолова мы обратили внимание достаточно давно, с момента появления его первых скандальных спектаклей. Когда мы прочитали на странице режиссёра в соцсети, что он приступает к съёмкам фильма по рассказу Сорокина "Настя", то у нас возник вопрос, что же это за рассказ. Я и мои коллеги в Интернете прочитали текст этой книги и были шокированы, — поясняет Ирина Васина. — Рассказ повествует о каннибализме. Семья неких помещиков в день рождения своей юной дочери запекают её в русской печи, потом подают дочь на стол как главное блюдо и после этого едят её.

По словам заявительницы, в рассказе происходит издевательство над православными ценностями. Для подтверждения своих слов Ирина Васина обратилась одновременно и в полицию, и к эксперту для проведения лингвистической экспертизы.

— Наши выводы подтвердились. В заключении эксперта говорится о том, что в тексте присутствует унижение группы лиц по признаку отношения к религии православных христиан и по признаку отношения к национальности. Мы не видели фильм Богомолова и не можем сказать, что он снял, но мы можем предположить, что такой экстравагантный режиссёр может снять фильм с признаками экстремизма. А сам рассказ Сорокина "Настя" мы считаем экстремистским и написали заявление в полицию с требованием запретить его распространение на территории РФ, — заявила Васина.

jewsejka

Михаил Козырев // "Коммерсантъ", №152, 22 августа 2016 года

Остров на полмиллиона

Закончился Sziget 2016.

В Будапеште прошел один из самых любимых россиянами музыкальных форумов под открытым небом — фестиваль Sziget. На нем побывал Михаил Козырев.


<...>

На TED в Будапеште выступил писатель Владимир Сорокин. Разговор получился крайне сумбурным из-за нестыковок между переводчиком и модератором лекции, а также грохота музыки с соседней сцены. В какой-то момент Сорокин признался: "Это самая безумная беседа всей моей жизни". Главная мысль, запомнившаяся зрителям, была про метель как символ русской литературы и образа жизни. Господин Сорокин признался, что летом писать не может, а вдохновение приходит к нему только зимними снежными вечерами. Корреспондент "Ъ" оказался рядом с писателем на паспортном контроле в будапештском аэропорту. Простояв около часа на подступах к окошечкам, Владимир Георгиевич тихо сказал: "Всякое тоталитарное государство считает своим долгом, продержав человека в очереди на границе, указать ему его место". И добавил: "Я даже про это книгу написал".

<...>

Aug. 18th, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (фотография)



отсюда

Aug. 17th, 2016

jewsejka

Jamey Gambrell (интервью) // "Esquire", №8, август 2016 года

JameyGambrell.jpg

Василий Арканов и Джейми Гамбрелл о трудностях перевода

От Марины Цветаевой до Владимира Сорокина — Джейми Гамбрелл переводит русскую литературу больше двадцати лет. Каково это переводить Бродского для спектакля Барышникова и почему Татьяна Толстая наводит ужас, она рассказала Василию Арканову — на русском языке.

— Последней вашей работой стал перевод стихотворений Иосифа Бродского для спектакля «Бродский/Барышников». Почему вы за это взялись?

— Как можно отказаться от чего-то, что предлагает Барышников? Тем более что я училась у Иосифа, и это было как-то очень близко к сердцу. В конце сентября я провела неделю в мастерской с Мишей и режиссером Алвисом Херманисом. Они пробовали разные варианты, Миша проходил через стихи, которые он уже, конечно, наизусть знал. Мне было важно присутствовать при этом, потому что предстоял совершенно другого рода перевод — иначе, чем для бумаги. Вообще, для меня это не спектакль, а скорее, как говорит Алвис, спиритический сеанс. Есть два человека на сцене: Бродский и Барышников. Одного из них мы видим, а другого, увы, не видим. Но слышим иногда. Миша говорил в разных интервью, что это как будто он сам себе читает эти стихи и думает. Это как бы разговор между ними, поскольку они дружили 22 года, и Бродский был очень важным человеком для Барышникова.

— Посмотрите, какая выстраивается цепочка. Бродский пишет стихи по-русски. Затем проходит сколько-то лет — и он сам (или кто-то другой) переводит их на английский. Проходит еще время, и Барышников «переводит» их в пластику, в жест — в прямом смысле превращает в музыку, под которую движется. И потом вам предлагается перевести эту амальгаму из Бродского, пропущенного через Барышникова, на английский.

— Барышников хотел перевод, который не отвлекал бы от сцены. Моя задача была упростить, сохранив содержание, — не слишком, но достаточно, чтобы можно было уловить хотя бы, о чем стихи. У Бродского это не всегда очевидно. Но я не очень далеко от текста отошла, я надеюсь. Кое-где просто было сложно. Любое русское причастие — это целая огромная фраза по-английски. «Участвующий» — «the person who was participating in». Пока дочитаешь до конца, на сцене все уже изменилось. Приходилось сокращать.

Read more...Collapse )

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // "Esquire", №8, август 2016 года



Владимир Сорокин: «Постсоветский гротеск уже стал сильнее литературы»

В интервью Esquire писатель Владимир Сорокин рассказывает о старомодном отношении к книгам, рассуждает о роли писателя в современном мире и критикует российскую ностальгию по недавнему прошлому.

— В своем напутствии этому номеру вы говорите, что единственный способ выживания для литературы — превратиться в штучное, ручное, архаичное производство. А почему культура чтения и вообще значимость литературы в мире сегодня снижаются?

— Мне кажется, все дело в разнообразии записи человеческих фантазий. Раньше это можно было осуществить только на бумаге или холсте. Теперь же у фантазера широкий выбор возможностей. В социальных сетях все вдруг почувствовали себя писателями. Визуальные практики и интернет сильно потеснили книгу.

— Лично для вас из всех способов записи также важны только слово и холст? Как вышло, что после последнего романа, «Теллурии», вы стали писать картины?

— Это трудно объяснить. Я давно хотел вернуться к живописи, пришлось ждать почти 35 лет! Так случилось, что для этого вдруг сложились все условия. Почти три года после «Теллурии» я писал только маслом на холсте.

— Ваш живописный цикл «Новая антропология» — вы его закончили?

— Да, закончил. Это двенадцать картин, как бы написанных двенадцатью зооморфами. Каждая из них в своем стиле: суровый реализм, экспрессионизм, сюрреализм, кубизм, поп-арт.

— Давайте вернемся к литературе будущего — можете набросать ее портрет? Очевидно, что у этой литературы будет другая роль в обществе, другой способ употребления, другие смысловые связи.

— Я не думаю, что это будет «другая» литература. Она просто сохранит свою элитарность. Возможно, и качество. Книги штучного производства должны быть интересными по определению. Такая книга должна прилично стоить. Возможно, я идеализирую, но это единственный шанс отстоять книгу как вещь. Меня спросят — а зачем нужна эта вещь в нашем новом прекрасном цифровом мире? У этой вещи не только большая история, много заслуг перед человечеством, но и мощный образ. Как и у картины маслом, например. В современном искусстве достаточно художников, до сих пор пишущих маслом. И они востребованы. Чем книга хуже картины? Книга и картина — это человеческий размер, эдакие якоря в цифровом океане, чтобы нас не унесло в «нечеловеческое, слишком нечеловеческое».

— А у вас есть главная бумажная книга, которая сопровождает вас всю жизнь или оказала самое сильное влияние?

— К счастью, такой книги нет.

— То, что литература все дальше уходит от бумаги, все больше переходит в цифровой формат — это вообще важно? Или книга — она книга и есть, как бы ни выглядела?

— У меня старомодное отношение к книге. Я люблю ее вес, шершавость страниц, запах. На книгу можно пролить кофе или даже поставить горячий кофейник, можно прожечь ее сигаретой. Она молчит, ей не нужно электричества. Она ничего не требует. Хочешь — читай, хочешь — поставь на полку, хочешь — выброси на помойку. Ее можно облить слезами, вином, кровью, спермой. И это все останется на ней в память о читателе. В нее можно вложить цветок. Когда я был в Стэнфорде, то там, в библиотеке, читал дневники русских офицеров, покинувших Россию сразу после Гражданской войны. У одного офицера дневник кончался, когда он садился на корабль в Одессе. И на последней странице была веточка акации. А что может iPad? Слезы или кровь стекут с него, ничего не оставив.

— Ну, вообще-то принято считать, что в обмен на некоторую бездушность технологии дают свободу и открывают новые возможности: у тех же электронных книг, в отличие от бумажных, бесконечный тираж и гораздо больше возможностей противостояния внешней среде — цензуре, экономическим факторам. И при всем том многие их боятся. Вот вы, например, как?

— Нет у меня страха. Может, потому, что я не могу читать прозу с монитора. Старомодный человек, одним словом! У меня другие страхи... Но электронная книга зависит от электричества. Нет его — нет ее. А обычная может лежать веками, сохраняя себя.

— Хочется представить, что и пишете вы от руки или по крайней мере — на пишущей машинке. Это так?

— Я пользуюсь ноутбуком давно уже. Но поэтические вставки в текст пищу от руки, старомодно.

— Вот вы за «штучное производство» в литературе. Но ведь у массовой культуры — и литературы в том числе — есть еще важная функция объединения нации.

— Нацию объединяют политики и публицисты. Социальные сети — рай для публицистики, но не для прозы. Публицист в этих морях — как рыба в воде. А писатель в них тонет, вернее, его топят тысячи барахтающихся рядом графоманов. Место писателя — за своим столом.

— Раньше писатель был отчасти пророком и вообще очень важным человеком в обществе, особенно в литературоцентричной России. А сегодня писатель — он зачем?

— Писатель был и остается телом, записывающим свои фантазмы на бумаге. За это ему платят деньги. Если, конечно, у него получается интересно. Это нужно человечеству. Ни один фильм не случится без сценария, придуманного писателем и записанного буквами. Безусловно, последнее столетие содрало с писателя плащ романтика и пророка. Надо уметь писать и без этого плаща. А вообще, как написал один поэт, «осознанные пророчества недействительны».

— А от нашей знаменитой литературоцентричности что-то еще осталось, как вам кажется?

— От нее осталась почти религиозная вера в слово. Для писателя наша страна — эльдорадо: здесь вечный гротеск и вечная вера в слово. То есть и материал везде рассыпан, и читатель ждет. Но для жизни, для гражданского общества — это проклятье. Как написал Пригов: «Ах, страна моя, невеста вечного доверия». Нет более доверчивого и внушаемого народа. Все российские правители злоупотребляли этой верой, цинично использовали и продолжают использовать ее в своих целях.

— Вы сами что-нибудь сейчас пишете?

— Страшный вопрос... Что-то стало недавно писаться — человеческая история, так сказать, история одной профессии.

— Вы сейчас живете в Берлине — географическая отдаленность от России, с которой так или иначе связаны все ваши книги, дает необходимую оптику для работы? Или ваш переезд — это исключительно вопрос личного комфорта?

— Человек, простите за банальность, хочет жить там, где ему удобней. У меня есть такая возможность. Москва за последние тридцать лет изменилась не в лучшую сторону. Ее трудно назвать городом — это место, где стоит пирамида российской власти. Она жестокая, эта пирамида, образ города ею раздавлен. Мне неуютно на московских улицах. Что касается дистанции — «Мертвые души», «Идиот», «Записки охотника» были написаны за границей. Дальняя оптика весьма полезна. Я половину своих книг написал за границей.

— Насколько глубоко вы понимаете Берлин? Вы здесь свой — хотя бы на уровне собственного ощущения?

— Я впервые оказался в Западном Берлине в октябре 1988 года, это была первая поездка из советского лагеря в свободный мир. Она незабываема. Мне Берлин сразу понравился. Он просторный, разный, зеленый и — самое главное — ничего от тебя не требует. Он просто распахнут. В этом напоминает Нью-Йорк, но тот пожестче, безусловно. И конечно, в Берлине богатая культурная жизнь. Я в нем уже давно не гость, у меня здесь есть свои читатели, друзья, коллеги.

— У вас нет ощущения, что традиционный европейский уклад сейчас разрушается, у старой культуры размываются границы?

— В день референдума Британии как бы пошатнулась тектоническая плита Европы. Можно говорить о завершении эры послевоенного европейского благополучия. Как сказал мне приятель, живущий в Шотландии: «Мы проваливаемся в пространство неопределенности». Рано или поздно это должно было случиться — слишком уж благодушное настроение было у европейцев последнее десятилетие. Они слишком доверились брюссельской бюрократии. А это чревато. Но говорить о закате Европы пока рановато. Ее гибель пророчили еще с конца XIX века. Но она выживала, проходя через страшные войны, переварила все миграционные потоки. У Европы старый, глубокий, крепкий фундамент... В общем, в интересное время живем.

— А вам не интересно попытаться описать это новое пространство неопределенности? Или даже предсказать дальнейший ход событий?

— Я попытался это сделать в «Теллурии». Хотя, конечно, в большей степени это метафора неопределенности и материализация европейских страхов.

— Что вы думаете о сегодняшней русской литературе? Есть ли какие-то тенденции или персоны, за которыми вам кажется важным наблюдать?

— Увы, мощных авторов-метафизиков в современной русской литературе что-то не видать. Последним был Мамлеев. Я люблю такую литературу, которая потрясает, которая раздвигает существующее литературное пространство, а не просто тихо вливается в него. Книга должна быть такой, чтобы ты забыл, что читаешь книгу. Генри Миллер признался, что когда читал «Бесов» Достоевского, у него земля тряслась под ногами. Таких книг сейчас днем с огнем не найдешь не только в России, но и в Европе. Последнее, что порадовало — «Благоволительницы» Джонатана Литтелла. И Франзен, конечно, — очень сильный автор. «Гламорама» Эллиса — мощный метафизический роман.

— Русская литература сейчас вписана в европейский и — шире — мировой контекст? Если смотреть из России, то кажется, что переводят всего нескольких авторов и, откровенно говоря, мы мало кому интересны.

— Хорошая литература — та, которая конвертируема. Это простая и очевидная формула. Вся русская классика конвертируема и давно стала частью мировой литературы. К этому российским авторам и надо стремиться.

— Ваши книги переведены почти на тридцать языков мира. Но переводы, как правило, выходят с опозданием в несколько лет. У вас нет ощущения, что этот срок меняет восприятие ваших книг? Условно в «Дне опричника» российские читатели видят предсказание, а американские — анализ уже свершившегося.

— Когда я пишу, главная цель — удивить себя, сделать что-то новое, поймать новую идею, поставить острый вопрос. Как книгу будут читать — уже не мое дело. Ты как бы собираешь корабль, он тебе нравится, спускаешь его на воду. Но он может поплыть, а может пойти ко дну. В этом прелесть и беспощадность искусства.

— Джейми Гэмбрелл, которая в последние годы переводит ваши книги на английский, в интервью Esquire рассказывала, что в США вы популярны среди панк-молодежи, — а вы сами следите за тем, в каких странах и субкультурах становитесь своим?

— Да, «Ледяная трилогия» стала вдруг популярна у крутых нью-йоркских рэперов. В своем клубе они устроили обсуждение и позвали туда Джейми. Почему? Наверно, им понравился слоган «Говори сердцем!». Но вообще восприятие книг в разных странах — вещь загадочная. «Метель», например, хорошо продается в Германии, Чехии и Китае. Я уже даже не пытаюсь это понять и объяснить.

— Вы как-то сказали, что постсоветский человек оказался хуже советского — видите ли вы в этом человеке хоть какие-либо изменения или за последние четверть века ничего не изменилось?

— Он хуже, потому что опять решил надеть на себя советский хомут, который ему подкрасили фотошопом, обтянули модным пластиком, дюралайтом. Решил во многом добровольно, по ностальгическим соображениям, без массового большевистского террора. Уверен, горькое разочарование воспоследует.

— А почему так вышло?

— Как всегда, виновата элита. Она не повезла советский труп на кладбище — пачкаться не хотелось, кинули в угол на русский «авось», мол, сам сгниет. А он оказался живучим. Если бы Германия не закопала нацистское прошлое, они бы до сих пор в нем барахтались, никуда реально не двигаясь. Поэтому Россия сейчас и движется по кругу, гротеск жизни нарастает, множится...

— И что же теперь со всем этим делать — как-то можно вытравить из подсознания людей идею опричнины и советский миф?

— Добровольно тужиться никто не будет. Но жизнь заставит — рано или поздно. Повторюсь, гротеск российской жизни хорош только для людей искусства.

— Литература как-то могла бы этому противостоять?

— Писателю надо просто честно делать свое дело. Не надо использовать литературу как стенобитную машину. Литература — океан, а не машина. Вода, как известно, камень точит.

— Но, по крайней мере, литература должна фиксировать и возвращение советского мифа, и умножение этого гротеска —как вам кажется, с этим она справляется?

— С лихвой. Проблема в том, что постсоветский гротеск уже стал сильнее литературы. Поэтому его трудно описывать. Здесь сейчас как бы идет бесконечная пьеса Хармса, а зал и сцена слились воедино. Дистанции нет.

Беседовала Галина Юзефович

Aug. 15th, 2016

jewsejka

(no subject)

Лариса Малюкова // "Новая газета", №88, 12 августа 2016 года

LeninDiCaprio.jpg

Ленин жив и похож на Ди Каприо

К семнадцатому приближаемся. Сто лет тому назад «ревел и выл Октябрь, как зверь», и разносчики новой веры громили не только памятники и храмы, но разрушали до основания старый мир. С новым как-то косо вышло, зато крепко обосновавшиеся «кто был ничем» по-прежнему заправляют всем.

<...>Collapse )

Сегодня со свежими идеями беда. Пару лет назад вроде наметился проект «Ленин», который мог бы стать сложносочиненной версией мифа. Сценарий написал Владимир Сорокин. Ленин рассматривался как история идеи, преображения мечты в реальность. Продюсер Елена Яцура говорила о шансе для русских примириться со своей историей. Картину о вожде мирового пролетариата предлагали снимать Стивену Содербергу, Флориану Хенкелю фон Доннерсмарку, российским режиссерам. Но, видимо, так и не удалось собрать бюджет в $6,13 млн.

<...>Collapse )

jewsejka

... // "Büro247.ua", 7 августа 2016 года

11 важных цитат Владимира Сорокина

В открытках.

Интересные изречения из книг русского писателя.

Aug. 14th, 2016

jewsejka

Дмитрий Быков (радио-эфир) // "Эхо Москвы", 11 августа 2016 года

israel2.jpg

ДМИТРИЙ БЫКОВ в программе ОДИН

<...>

«Как вам кажется, когда писатель во время бурных и страшных событий уходит в свои миры, может ли это считаться особой формой сопротивления? Например, когда Гессе пишет «Игру в бисер», а кругом война».

Послушайте, когда я говорю о дезертирстве, я говорю не только об уходе от реальности, а я говорю об уходе от проблематики. Когда Толкиен пишет «Властена колец» (по сути дела, о Второй мировой войне), то это вовсе не уход, не дезертирство, а это приход к той же реальности с другой стороны. А вот когда целая литература — русская литература — ничего ещё, по сути, не сделала, если не считать отдельных текстов Сорокина и Пелевина (и, конечно, акунинской «Аристономии») для осознания главных проблем социума, то это катастрофа, понимаете. Потому что когда «День опричника» остаётся единственным, что написано вот об этой новой России, где «Что же будет?» — «Будет ничего» (помните там вот этот диалог?), то это, конечно, катастрофа. Тем более что «День опричника» — далеко не лучшее, далеко не самое глубокое, что можно написать о современной России. Тут открылись-то пласты более глубокие, чем в «Князе Серебряном». Хотя и «Князь Серебряный» — хорошо.

В своё время Владимир Сорокин, давая интервью любимому моему журналисту Андрею Архангельскому, сказал: «Открываешь современную литературу — и всё вторично». Очень хорошо, да. А открываешь Сорокина — всё первично? Открываешь «День опричника» — и это что, очень первичная литература? Это Алексей К. Толстой в чистом виде, транспонированный немного. Между тем, то, что происходит сегодня в России — оно во многих отношениях первично, оно ново, его не было, оно глубже, более глубокий провал, чем это было. И поэтому очень обидно, что в это время люди стараются от этой правды уходить. Ну, может быть, потому, что действительно она слишком травматична. Слишком глубоко заглядывать в себя — кому же это сегодня понравится?

<...>

«Напрасно говорят, что нет пророка в отечестве. В нашем отечестве пророк есть, и даже не один, а два, как в 11-й главе Апокалипсиса: в хорошие дни — Пелевин, а в обычные — Сорокин. Согласны ли вы с ним?»

Нет, не согласен. Всё-таки, понимаете, пророк рассказывает не про то, что есть, а про то, что будет, а Пелевин и Сорокин дают очень точные, очень яркие эстетические интерпретации того, что есть. А вот тот, кто наметит, как оно будет, и оно станет, — вот такой пророк нам действительно сейчас насущно необходим. И все мы хотим им стать.

<...>

Aug. 11th, 2016

jewsejka

Владимир Сорокин (интервью) // издательство "Эксмо", 8 августа 2016 года

news_sorokin_1.jpg

ВЛАДИМИР СОРОКИН: «Я СТАРАЮСЬ НАЙТИ СЛОВЕСНУЮ ОДЕЖДУ ДЛЯ НЕКОЙ ИДЕИ»

Владимир Сорокин о творчестве Веры Полозковой и Петра Павленского, социальных сетях и современном театре.

Владимира Сорокина называют живым классиком отечественной литературы. Его произведения переведены на десятки языков и издаются по всему миру. Он автор таких бестселлеров как «День опричника», «Сахарный Кремль» и «Теллурия». Вчера ему исполнился 61 год. Мы поговорили с ним об акционизме, социальных сетях и современной литературе.


— В мае прошлого года Вы участвовали в перформансе на Венецианском биеннале современного искусства. Будет ли нечто подобное в будущем?

— Понятия не имею. Я почти три года занимался живописью, сделал перформанс. Буду ли я продолжать эти занятия? Неизвестно. Сейчас мне захотелось вернуться на литературную поляну.

— Как Вы относитесь к акциям Петра Павленского?

— Петр Павленский — мощный, талантливейший художник, единственный в своем роде. Безусловно, он сейчас самый яркий художник-акционист в России. Он очень последователен в своем искусстве и двигался с ускорением. Он уже состоялся как серьезная величина, поэтому мне очень интересна динамика его дальнейшего движения.

— Возможно, Вы помните. Когда-то Юрий Лотман в своих «Беседах об искусстве и культуре» попытался объяснить, что же такое искусство и не искусство, и провести границу между ними. Но в современном мире эта грань практически стерлась. Не могли бы дать свое определение, что же сегодня есть искусство и не искусство?

— Знаете, я не большой поклонник Лотмана. Границу между искусством и неискусством определяет сам художник. Другое дело, что общество может не согласиться с этим. Так было всегда.

— Что позволено и не позволено художнику на Ваш взгляд?

— Мне кажется, художнику непозволительно бить человека кулаком по голове. Лучше — просто огорчать.

— Рисуете ли Вы сейчас картины?

— Рисовал. Сейчас сделал паузу.

— Вы автор нескольких замечательных пьес, не собираетесь ли Вы в ближайшее время вновь обратиться к жанру драматургии?

— Пока — нет. Но все возможно. Желание написать пьесу приходит, когда проза не пишется. Главное — писать не для какого-то театра, а просто для чтения. Как бы для придуманного, невидимого театра, где сидят не зрители, а читатели. И ты один из них.

— Интересуетесь ли Вы современным российским театром?

— Крайне мало. Я вообще не большой поклонник театра. С одной стороны в этом жанре есть что-то архаическое, от древних мистерий для избранных, но и от древних цирков, когда на аренах лилась кровь, а публика смеялась; с другой — это теперь уже и современный цирк, пошловато-простоватый. Когда человек выходит на сцену и начинает влюбляться, рыдать, хохотать... в этом есть нечто и пугающее и смешное. Страшноватая профессия. Недаром лицедеев раньше хоронили отдельно. Я дважды уходил с собственных премьер.

— И один вопрос о поэзии. Как Вы оцениваете к творчество Веры Полозковой?

— Предпочитаю другую Веру — Павлову. Полозкова — насквозь эстрадный человек, у нее много от советских поэтов-шестидесятников. Стихи у нее эстрадные, обращенные в зал, это ее жанр, она прекрасно в нем существует, она внешне красивая, яркая. Мне же больше интересны стихи, обращенные к читателю, а не к зрителю. Хотя, любимый мой Игорь Северянин тоже был эстрадником, но он создавал удивительные словесные конструкты, чего не скажешь о Полозковой.

— Как Вы относитесь к социальным сетям?

— Стараюсь никак не относиться. И так слишком много опосредованного в нашем мире. Соцсети — это информационный шум. Нужны беруши. Большинство этих ежедневных откровений, кулинарно-музыкально-географических исповедей, житейских советов и философских рассуждений в Сетях отдают графоманией, эксгибиционизмом, а зачастую — обыкновенным идиотизмом. И забирают массу времени. Я использую Интернет функционально.

— Теперь проговорим о Вашей творческой кухне. Когда Вы пишете, то создаете язык для мира, или же мир для языка? Что стоит на первом месте?

— Все проще: я стараюсь найти словесную одежду для некой идеи. Чтобы она была красивой, современной и удобной.

— Какая музыка Вас вдохновляет?

— Очень разная, до неприличия: от классики до хард-рока или шлягеров 50-х. Но вообще, я предпочитаю романтиков XIX века.

— Где лучше пишется: в России или за рубежом?

— Везде, где пишется. Если не пишется — не пишется нигде.

— Что бы заставило Вас навсегда уехать из страны?

— Идея эмиграции мне в принципе никогда не была близка. В этом есть нечто трагичное, безвозвратное. Во всяком случае, добровольно я не собирался и не собираюсь эмигрировать.

— Недавно умер Фазиль Искандер. Не могли сказать несколько слов о его творчестве?

— Об Искандере воздержусь высказываться: честно говоря, я плохо знаком с его творчеством.

— Кого из современных российских авторов Вы читаете?

— Вот недавно с удовольствием прочитал рассказ Марины Степновой «Перепелка». Хочу прочитать новый роман Димы Бавильского.

— А из западных?

— Последняя радость — «Благоволительницы» Джонатана Литтелля.

— Вы некоторое время жили и работали в Японии. Кого бы из японских писателей Вы могли бы посоветовать?

— Признаюсь, я не большой любитель японской прозы. Зато я обожаю их дизайн, анимацию и еду.

— Тот же вопрос про китайских писателей?

— Я люблю китайскую классику: «Речные заводи», «Путешествие на Запад», «Сон в красном тереме».

— И еще один вопрос про Китай. Эта страна пережила во многом схожий с российским опыт. Как Вы относитесь к литературе «ран и шрамов»?

— Спокойно. Они преодолевают свое прошлое.

— Вернемся к России. Кто из современных отечественных авторов, на Ваш взгляд, мог бы стать лауреатом Нобелевской премии по литературе?

— Саша Соколов, Татьяна Толстая, Лев Рубинштейн, Вера Павлова.

— А если им станете Вы, то как отреагируете и на что потратите деньги?

— В моем физическом и литературном возрасте уже ко многому относишься спокойно. И к деньгам тоже.

— И последний вопрос: мертв ли концептуализм в России?

— Концептуализм мертв, но я еще нет.

беседовал Павел Соколов

jewsejka

Heimo Mürzl // "Buecherschau", Nr.207, 2016

Buecherschau_Nr.207_2016.jpg

LITERATUR ALS HORRORTRIP

Vladimir Sorokin und sein Werk -- ein herausforderndes Lesevergnügen zwischen literarischem Sprengsatz und subversiver Absurdität.

https://issuu.com/oegbverlag/docs/buecherschau_207_web

jewsejka

Фрагмент интервью с Анной Большовой // "Театрал", 10 августа 2016 года

0025.jpg

Анна Большова: «За роль борюсь до последнего»

<...>

– Вот вы говорите о мастерстве актера. В связи с этим вопрос: какие роли давались вам особенно трудно?

– Никогда не забуду мучительные репетиции «Свадебного путешествия» Эдуарда Боякова по пьесе Владимира Сорокина. Одна из тем пьесы – вина немецкого народа перед еврейской нацией. Спектакль начинался монологом моей героини, в котором была ненормативная лексика. На репетициях сложилась очень теплая, почти семейная атмосфера, мне было комфортно, хотя никак не решалась основная проблема – матерные слова я произносила заметно тише остального текста. Артисты видели, что я стесняюсь и потому давились от смеха. Однажды на репетиции пришел Владимир Сорокин, и мы решили показать ему монолог – ведь это отправная точка спектакля. Володя, заметив мое стеснение, сказал, что пьеса писалась для немецкой аудитории, и мат использовался лишь для того, чтобы при переводе был сохранен эмоциональный накал. В русском варианте мат вообще не обязателен. От этого «уточнения» во мне что-то расслабилось, и, приступив к монологу, я вдруг неожиданно выдала брани в четыре раза больше, чем в тексте... С моими коллегами случилась истерика...

<...>

Беседовала Екатерина Васенина

Previous 25

июль 2011

August 2016

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Page Summary

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com